Глава 16.

Травин не торопился с ответом. он отлично помнил, как легко этот человек оставил Сёмушкина наедине с ним, Сергеем. Считай, на растерзание.

Отсюда следовало два варианта развития событий. Первое, если Сёмушкин действительно прислал сюда гимнаста, то скорее всего, разговора не будет, а будет очередной Утёс, только сильнее или с оружием. И второй, который следовал из первого, раз уж Сёмушкин простил гимнасту его выходку, то положение у бригадира аховое, и ему срочно нужны люди. Например, взамен силача. И в первом, и во втором случае никаких выгод Сергей не получал, Сёмушкин был лицом незначительным, и уж точно не на первых ролях, про тротил он наверняка и слыхом не слыхивал, иначе бы убил Травина ещё тогда, возле открытого люка.

Молодой человек не любил раскладывать всё по полочкам и долго обдумывать, в эту смену он основательно вымотался, только что плотно поужинал, рассчитывал вздремнуть, и лезть в подставленную ловушку, или выслушивать предложение, от которого он точно откажется, не собирался.

— Надо ему, пусть сам приходит, — сказал он гимнасту, — где меня найти, знает, только ты этому дурику сразу скажи, будет в друзья набиваться, я ему морду набью.

— Каламбур, — собеседник рассмеялся, смех у него получился лёгкий и естественный. — Огорчишь ведь человека.

И это Травину не понравилось, обычный посыльный себя так бы не вёл. Сергей отворил дверь в комнату, переступил через порог, щёлкнул выключателем, повернулся. Теперь электрическая лампочка била в полутёмный коридор, на лицо гимнаста.

— Тебе-то что, — спокойно сказал молодой человек, — ты кто, сявка на побегушках, запомни, что сказал, и хозяину передай.

Недовольство, даже злоба проскользнули на лице гимнаста буквально за долю секунды, и исчезли, снова уступая место улыбке. Это Сергей и хотел увидеть. Похоже, собеседник тоже понял, что на секунду потерял над собой контроль.

— А если у меня есть предложение? — спросил он.

— От которого нельзя отказаться?

Гимнаст подтекста не понял, не ответил, задумчиво посмотрел чуть вверх и вправо.

— Заходи, — Сергей отступил чуть в сторону, — может, и договоримся о чём.

Гость переступил порог, ещё раз протянул ладонь.

— Я Венедикт Зеленин, друзья, приятели и даже знакомые называют меня просто — Веня. Подружимся или нет, вопрос, ответ на который пока что неясен. Имя, как вы наверняка заметили, родители мне подобрали неудачное, угораздило их 27-го марта меня крестить. Однако в чём-то я им благодарен, могли ведь Евсхимоном обозвать, или Феогностом. Чаю горячего предложите? А то я чертовски продрог, пока вас тут ожидал, в коридорах совсем не топят.

Пока Сергей разжигал примус, ставил чайник и вытаскивал на стол сахар, Веня, чтобы заполнить паузу, очень смешно и в лицах рассказал, как там бесится администратор Куперман, что силач Утёсов почти пришёл в себя, только иногда головой дёргает и заикается, а Сёмушкин на работу не выходит, сидит дома и пьёт горькую.

— Ты ведь барахло внизу видел? — как-бы невзначай поинтересовался гимнаст.

— Ага, — Сергей копался в шкафу, открытая коробочка чая оказалась пустой, и он искал другую, полную, — вон, полушубок себе взял, хорошая вещь, тёплая. Чего их туда сложили?

— Не чего, а кто, — Веня отколол кусочек сахара, положил в рот, — это ж Сёмушкина вещи, краденные.

Чайник выплюнул порцию пара, Травин сыпанул в кружки заварки, налил кипятка, одну кружку взял себе, другую пододвинул Зеленину.

— Так Сёмушкина, или краденные?

— Старик у нас был, конторщик, по фамилии Загоруйко, по прозвищу Кащей, — охотно объяснил Веня, — так он по случаю краденные вещи скупил у воров, сразу и много, кто-то избавиться пытался срочно. Сёмушкин-то у него в подручных рядился, после того, как старик помер, стал считать, что главным стал и вещички теперича его. Вот Сёма на тебя и взъелся, думал, ты обнести хочешь, кровное забрать. Но ты молодец, с Утёсом разделался, любо-дорого посмотреть. Учился где боксу?

— Ага.

— Так вот, это присказка была, а теперь сказка, — Веня взял кусочек сахара, кружку, и посмотрел на них, словно прикидывая, как лучше поступить, кипятку хватануть, или сладкого сперва, — есть у меня человечек один в знакомых, из деловых, и ему такие люди, как ты, очень надобны. Был у него в помощниках такой же лихой товарищ, по имени Лука Ростовский, только помер он недавно вот прямо в этом доме, на чердаке. Люди болтают, упал на фомку, когда чего-то искал, и замёрз. Не слыхал о таком?

— Слыхал, — подтвердил Сергей, — я же его и нашёл.

— Да ты что, вот совпадение случилось! Но всего ты не знаешь, история там вышла нехорошая. Загоруйко расплатиться собирался, принёс деньги, много, да отдать не успел. Пырнули его, потом в больницу увезли, а деньги пропали. Их пацан вытащил, Борька, в цирке у нас околачивается, и тут на чердаке спрятал, а Лука прознал, и хотел деньги достать, чтобы вернуть по назначению.

— Человечку, которому это краденное принадлежало? — Травин спокойно отхлебнул крепкий чай, решил, что неплохо бы впустую его не переводить зря, достал из холодильного шкафа масло, а из буфета серый хлеб.

— В корень зришь, — Веня тут же нарезал хлеб идеально ровными кусками, — тут всё по-честному, или деньги, или товар. Но денег теперь не найти, их Лука вроде как отыскал, только пропали они снова. А товар под замком, точнее, под гвоздями. Сёмушкин тебя чего видеть хотел, чтобы ты вещички умыкнул, и продавцу вернул, а то ему потом с разрезанным горлом жить неудобно станет. Ну да Бог с ним, с Сёмой, он персонаж никудышный.

— Так сам залезь, — предложил Сергей, — ты уже туда лазил, где что лежит, знаешь, в чём загвоздка?

— В том, что это именно ты должен сделать.

— С чего бы это? — Сергей намазал один кусок маслом в полпальца толщиной, посыпал толчёным сахаром, накрыл вторым куском, отправил так, целиком, в рот.

— Тогда про деньги, которые ты забрал, их хозяин забудет. Всё по-честному, Серёга, — гимнаст лучезарно улыбался, — бабки ты у Луки вытащил и себе заграбастал, прям как маровихер заправский, свидетель есть.

— А свидетель твой — Федька Африка?

— Он самый. Ты его живым отпустил, а он тебя с потрохами сдал.

— Ну и что, — Сергей отхлебнул из кружки, добавил сахара, — что нашёл, то моё.

— Ох, Серёга, нравится мне твоя самоуверенность, будь моя воля, так бы и согласился, только хозяин денег человек принципиальный, он считает, раз ты их взял, то и товар должен именно ты вернуть. Я ему твои слова передам, конечно, только он вот что велел сказать — возвращаешь товар, и в расчёте, всё шито-крыто, опять же, Лука сам виноват, что мальчонку схватить велел, так что за дело поплатился. А как всё вернёшь, разговор другой будет, серьёзнее, дела там такие, эти червонцы мелочью покажутся. Как тебе расклад, по справедливости?

— Имя-то у твоего человека имеется?

— Как не быть, — кивнул Веня, — он персонаж сурьёзный, вокруг него таких, как я, с десяток вьётся, а дальше ещё больше бери. Только не по фамилии его кличут, а по прозвищу. Аспид, не слыхал про такого?

— Не-а, — равнодушно пожал плечами Травин, — а если я откажусь?

— Не советую, — гимнаст встал из-за стола, аккуратно смахнул крошки со скатерти себе в ладонь, отправил в рот, — Аспид, он не злой, а по-своему справедливый. Если оступился человек случайно, может долг отдать, и жить дальше спокойно. Но если нарочно, и ещё бравирует, с этой личностью что-нибудь обязательно случится плохое. Вот как с Сёмушкиным. Ладно, побегу, мне ещё выступать завтра днём, работу, друг мой ситный, никто не отменял. Надумаешь, приходи к нам, или Борьку пришли, только не тяни, а то легавые первые найдут барахлишко, незадача выйдет, на них-то долг не висит. Бывай.

Зеленин вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Травин допил чай, тоже поднялся. С одной стороны, Сёмушкин был ему никто, и даже слегка враг, а с другой, следовало его предупредить, чтобы спрятался где-нибудь. Сергей перешёл из подъезда в подъезд, постучал в дверь Измайловых — их окно светилось, когда он шёл домой. Открыл Боря, мальчик, видимо, спал, потому что тёр глаза кулаками и широко зевал, однако, стоило ему увидеть Травина, тут же оживился.

— Привет, дядя Серёжа. А Машки дома нет, выступает сегодня. Или вы по милицейскому делу?

— Почти. Знаешь, где Сёмушкин живёт?

— Этот гад? Нет, но Нил Ипатич, наш гардеробщик, точно знает, они сородственники, а Нил Ипатич сейчас в цирке, польта принимает. А мы его бить будем? Сёмушкина?

Травин кивнул.

— А можно я его пну? — глаза мальчишки загорелись, сонливость как рукой сняло. — Ух я как зол на него, и на Веню. Хотя нет, на Веню больше не зол, он извинился, и даже пряник купил. Так я побегу?

— Вместе побежим.

Пацан быстро оделся, они вышли на улицу и быстрым шагом направились в сторону цирка. На Новослободской им удалось запрыгнуть в 27-й трамвай, который довёз их до Трубной площади, а оттуда до нужного места уже рукой было подать. Вечернее представление почти закончилось, однако швейцар на входе грозно смотрел из-за стекла, чтобы безбилетники не просочились в здание. Травина он не пустил.

— Не велено.

— На минуту, к Нилу Ипатичу, парой слов перекинуться.

— Не велено. Товарищ Куперман особо распорядились.

— Ладно, — Травин вздохнул, — а парнишке можно?

— Товарищ Измайлов может пройти, — важно сказал швейцар. — Но только мигом, а то мне влетит.

Боря убежал, Травин дал швейцару папиросу, и сам закурил.

— Куперман рвёт и мечет, — мужчина затянулся, закашлялся, — ох, хороша, зараза, крепкая. Грузить, значица, декорации некому, потому как тебя вон, а Сёмушкин запил, второй день не появляется. Но возвернуть тебя не желает, чтобы, значица, авторитет не терять. Вот и мучаются артисты, сами таскают, взяли двоих с рынка, так они мясо у зверей утащили, и на рынке продали. Будто в первый раз такое. Дай-ка ещё одну возьму, стоять тут скука смертная, даже газеты не почитать, не велено.

Измайлов появился через пять минут, продемонстрировал бумажку, зажатую в кулаке.

— Комнату он сымает у Балтийского вокзала, в Банном переулке, — Боре хватило сообразительности не говорить при швейцаре, — Нил Ипатич говорит, как вы подрались, сказался больным, и на работу не выходит. Телеграмму ему послали, чтобы мигом на работу, но без ответа. Ногами побежим?

Травин покопался в памяти, вспоминая, как крутил в таксопарке рулевое колесо, Банный переулок находился где-то возле 1-й Мещанской, рядом со Старо-Екатерининской больницей, по Мещанской ходили трамваи, какие именно, Сергей не знал, но все они шли от Сухаревской площади мимо Шереметьевской больницы, или института Склифосовского. К вечеру интервалы между трамваями растягивались до получаса, Травин решил, что пешком они доберутся быстрее. К тому же мороз ослабел, и уже не обжигал нос и горло.

На корявом рисунке, набросанном рукой гардеробщика, линия вверх обозначала Третью Мещанскую, и Сёмушкин жил аккурат на углу с Банным переулком. Травин и Измайлов быстро дошли до Садового кольца, по 4-й Мещанской дошли до 3-й, возле столовой Нарпита, которая всё ещё работала, повернули налево. Сёмушкин снимал комнату в деревянном двухэтажном доме с двумя подъездами, нужная, 7-я квартира нашлась на втором этаже, с запертой дверью и колотушкой. Рядом висела табличка — «Сидоровы — 1, Ерохины — 2, Слуцкий — 4».

Травин постучал три раза. Потом ещё. Наконец, дверь приотворилась, выглянул пожилой мужчина с обширным животом, обтянутым пижамой, и с газетой.

— Добрый вечер, товарищ, — поздоровался с ним Сергей, — не знаете, Сёмушкин Пётр Геннадьевич где проживает?

— Не знаю таких, — мужчина попытался закрыть дверь, но Травин просунул в щель ботинок. — Что вы хулиганите?

— Профком, — веско сказал молодой человек, — товарищ Сёмушкин на работу не является, выясняю, что случилось. Вот и представитель пионерской организации со мной.

Пожилой мужчина не стал уточнять, какое дело пионерам до Сёмушкина, распахнул створку, впустил гостей, и проводил их до обшарпанной двери с медной ручкой.

— Вот здесь они и живут, сымают у жилтоварищества. Товарищ Сёмушкин, это к вам, — он лично постучал, приложил ухо к дверному полотну, — спит, наверное. К нему приходили вчера, какой-то цыган, собутыльников у вашего работника хватает, крышка от кастрюли на прошлой неделе пропала, не сознаётся никто. Эй, товарищ, просыпайтесь!

Однако на стук никто не открывал. Травин подёргал ручку, сперва слабо, потом посильнее, раздался скрип, треск, дверь распахнулась. Сосед Сёмушкина грозно заглянул внутрь, пискнул, схватился за грудь и осел на пол.

Сёмушкин висел, безвольно опустив руки и голову, верёвка обвивала его шею и цеплялась за крюк на потолке. Судя по запаху, в таком состоянии он пребывал давно, не меньше суток.

— Что вы стонете, милицию вызывайте, — распорядился Травин, стараясь загородить мертвеца от Измайлова.

— Да, да, — сосед быстро отполз в коридор на коленях, потом кряхтя поднялся, забарабанил в двери, — беда, выходите, Петька повесился.

* * *

03 февраля 1926 года, среда

Панов пребывал в отвратительном настроении. В этот вечер Наум Миронович изменил классическому театру, поддался мнению знакомых, и посетил театр имени Мейерхольда на Большой Садовой, где давали «Ревизора». Панов собирался увидеть новых актёров в старых, привычных ролях, но то, что делали на сцене и рядом с ней, повергло его в ужас. Любимчик Мейерхольда, артист Эраст Гарин, совсем не блистал в роли Хлестакова, нескладный молодой человек с длинным острым носом и оттопыренными ушами цедил слова сквозь зубы с неподвижным лицом, монотонно и совершенно без эмоций, словно объявления в газете читал. Под стать ему была жена Мейерхольда, Зина Райх, которая играла жену городничего, миловидной женщине актёрское ремесло не давалось никак, она то явно переигрывала, то делала паузы совсем не там, где нужно, и вообще, смотрелась, словно её выгнали недавно с позором из домашнего театра. Молодая артистка Бабанова в роли дочери городничего была их талантливее на голову, однако больше походила не на дворянскую барышню, а на разбитную горничную. Вдобавок, режиссёр основательно поработал над пьесой, включив музыкальные номера, танцы и марши, и переписав оригинальный текст, Панов узнавал цитаты из «Игроков», «Мёртвых душ», и даже из Достоевского, сюда же добавились стихи революционных поэтов. Публике, в отличие от адвоката, спектакль нравился, артистам аплодировали стоя, галерка свистела и топала.

Придя домой, Наум Миронович в расстроенных чувствах улёгся спать, но впустую провалялся до трёх часов ночи, и только потом забылся тяжёлым, мутным сном. А потом, в семь утра, когда солнце ещё не встало, заявился Травин с очередной новостью.

— Всё идёт к тому, что я вам не советчиком буду, а защитником на суде, — адвокат нервно потирал руки, — какого чёрта вас туда понесло?

— Беспокоился за человека.

— Ну да, — недоверчиво усмехнулся Панов, — было бы за кого. И вы шесть часов ходили и думали, зайти или не зайти?

— До трёх утра в милиции продержали, как свидетеля, я же его отыскал. А потом поспать зашёл домой, да и вас будить не хотелось. Да, ещё ко мне гимнаст заявился, помните, я рассказывал, в цирке с Сёмушкиным дружил. Так он всё про хозяина вещей говорил, мол, зуб на меня точит, потому как я их барахлишко раскрыл, и деньги у Луки отнял. Требуют или деньги обратно, или барахло, а червонцы сами знаете где, сданы под расписку.

Гимнаст совершенно точно какую-то кличку своего главаря назвал, но у Травина она вылетела из головы. Слово вертелось на языке, но как часто бывает, никак не вспоминалось. Панов попросил ещё раз пересказать разговор, подумал.

— Хорошо, — наконец сказал он, — я дам вам совет, пока ничего Островскому не говорите. Выясните, что этот Зеленин хочет, и уже тогда, с этими сведениями, смело идите. Кража, мой юный друг, дело серьёзное, уголовно наказуемое, тут предупредить нужно обязательно, но и впопыхах ничего предпринимать не следует. Сегодня же с ним встретьтесь, если же захотите услышать мнение старого зануды, милости просим ко мне, скажем, часиков в шесть вечера. Только не по пустякам, умоляю вас.

Такое холодное отношение Сергея чуть обидело, и он решил, что с Панова новостей хватит. И вправду, подумаешь, дел-то, повесился циркач, и его, Травина, шантажируют. Разве это идёт в какое-то сравнение с театральным искусством. Он повернулся, чтобы уйти, но вдруг вспомнил.

— Аспид.

— Что, простите? — Панов мыслями был уже где-то в другом месте.

— Аспид. Так главаря звали.

— Вы уверены? — сонно-безразличное настроение слетело с адвоката в один миг.

— Да. Дурацкое слово какое-то, — Сергей совершенно забыл про короткий разговор со стариком, — слышал где-то недавно, но не помню, по какому поводу.

— От Загоруйко?

— Верно. Откуда знаете?

Панов колебался, он помнил, что Осипов и Островский подозревали Травина в связах с бандитами, и полной уверенности в том, что это не так, быть не могло — бывший субинспектор по характеру своей работы человеком был очень недоверчивым. Но потом решился. В первом случае, то, что он скажет, Сергею может дать лишний козырь, если вдруг с бандитами схлестнётся. Во втором, если Сергей знает этого Аспида, и комедию ломает, то почему бы и не подыграть.

И, не выдавая деталей, рассказал Сергею, что Аспид — это преступник, которого ловят уже второй год, очень жестокий и умный, что никто не знает, как он выглядит, и вообще, есть сомнения, что он действительно существует.

— Нам нужно срочно в МУР, — под конец твёрдо сказал Панов, — сейчас спустимся, я вызову кого-нибудь, и съездим. Вам ведь торопиться никуда не надо?

— Нет, смена вечером начинается, — Травин договорился с Верой сходить в кино, но днём, часа в два, и надеялся, что до этого времени освободится.

— Вот и отлично.

Телефонный аппарат стоял в каморке лифтёра, который одновременно служил вахтёром, и должен был не пускать в подъезд посторонних. Лифтёр спал, накрывшись тулупом и положив голову на валенок, на появление жильца отреагировал громким храпом. Наум Миронович покрутил ручку, назвал барышне на коммутаторе три волшебные буквы М-У-Р, назвался дежурному субинспектором из тридцатого отделения, потребовал сначала Емельянова, потом Островского. Обоих ещё не было на месте, зато присутствовал Осипов.

— Николай Филиппович, — Панов говорил громко, лифтёру это не нравилось, он ворочался и кряхтел, — не могли бы меня принять? Да, дело срочное, по поводу расплодившихся змей в зоопарке.

— Видал я там странную птицу под названием пинвин, — лифтёр под конец разговора проснулся, и потягивался, страшно зевая, — так представьте, ходит важно, словно начальник, и взгляд строгий такой, прямо как у нашего преддомкома. И живот такой же. Не видали?

— Не видал, — коротко ответил Панов, вешая трубку на крючок, — идёмте, Сергей Олегович, нас уже ждут.