Глава 13.

— Ты смотри какой прыткий, — Сёмушкин гадливо скалился, — без году неделя тут, а уже лазает где ни попадя. И даже приоделся, паскуда такая. Ты чего к животинке полез, сволочь болезная? Добра чужого решил взять? Отвечай, откуда прознал, а то вон шкету шею сломаем.

Из прежнего опыта общения с разными сомнительными личностями Травин вывел для себя одно правило — не нужно оправдываться или что-то объяснять. Делать это, значит, с самого начала ставить себя в подчинённое положение, он даже слово откуда-то знал, которое точно определяет такую ситуацию. Прогибаться. Прогибаться Травин не собирался, ни сейчас, ни когда-либо ещё.

— Не твоё дело, — сказал он. — А ты, жирдяй, проваливай, проход загораживаешь.

Сёмушкин нервно хихикнул, его Сергей вообще в расчёт не брал, у подсобного рабочего ни оружия, ни навыков не было. Вот акробат, тот мог бы быть серьёзным противником, но парень сидел на корточках и улыбался, не забывая придерживать Борю за шею.

— Слышь, Утёс, тебя жирдяем назвали. А ну задай перцу этому шаромыжнику.

Для цирковых борцов, помимо силы, важна была фактура. Этот был на голову выше Сергея, и как минимум в полтора, а то и в два раза тяжелее. Маленькие поросячьи глазки смотрели пристально, но не пытливо, мозг у силача был гораздо меньше мускулов, и не потому, что при такой силе ум не нужен, просто так природа наделила. Многие цирковые силачи были людьми умными и образованными, иногда даже с университетским образованием, но сейчас Травину повезло, ему попался противник с невысоким интеллектом. Видимо, поэтому Утёс подчинялся Сёмушкину.

— Лучше отойди, — предложил Сергей, — чего нам с тобой делить?

Борец не двигался. Он был очень тяжёлым и очень сильным, с кулаками размером с небольшую гирю, поединки в цирке не ограничивались бросками и подсечками, в ходу были удары, в основном руками и изредка коленями. Если бы Утёс дотянулся до Травина, вложил бы в удар всю свою массу, то Сергей, наверное, упал и не поднялся — законы физики действовали против него.

Между ними было всего четыре метра, Травин сбросил бекешу и рабочую куртку, размял шею, захлопнул люк, чтобы не свалиться в колодец, сделал первый шаг. Потом второй. Борец чуть отошёл от проёма, и когда до Сергея оставалось совсем немного, сделал выпад, вытянув руки. Двигался Утёс быстро, но масса, она в этом случае мешала. К тому же не вся она пошла в мышцы, тело борца покрывал жирок, пузо немного выпирало. Поняв, что бросок не удался, он тут же отступил назад.

Сергей, наоборот, сделал шаг вперёд, нанёс два резких удара в корпус, тут же отпрыгнул. Утёс прыгнул следом, почти успел, скользнув пальцами по плечу, Травин поднырнул, нанёс ещё удар, в печень. С таким же успехом он бы лупил боксёрскую грушу, борцу его тычки были до лампочки. Ответный мах Утёса почти достиг цели, кулак задел губу, ещё бы чуть-чуть, и у Сергея было на несколько зубов меньше.

Из первой схватки Сергей сделал два вывода.

Первое, борец двигался так, словно был на манеже, пытался его схватить, и только если не получалось, переходил к ударам. В этом была логика, при таком весе ему достаточно было взять жертву в захват, чтобы потом сломать, при разнице в весе Травин долго бы не продержался. Точнее, продержался бы совсем недолго.

И второе, Утёс, как боец, был никудышный. Опять же, при такой массе лишние приёмы не к чему, в цирке он выступал против таких же крупных отъевшихся мужчин, друг друга руками они били, чтобы добавить зрелищности, жировая прослойка отлично амортизировала удары. Борцы тягали гири и штанги, делая упор на силу мышц, но специально не делали ничего, чтобы улучшить реакцию, к тому же приёмы в борьбе, как бы она не называлась — французская, американская или кавказская, были примерно одинаковые.

И тем не менее, шансы у Утёса оставались. Сергей вложил в хук весь свой вес, бил всем телом, и всё равно, ничего не достиг. Сёмушкин довольно хохотал и хлопал в ладоши, подбадривая своего бойца, бегал вокруг клетки, и осыпал Сергея обидными прозвищами.

Дождавшись, когда Утёс остановится, чтобы перевести дух, Травин усмехнулся, и плюнул.

— Кусок дерьма, — сказал он, — я тебя подошвой размажу.

Слюна попала борцу на лицо, тот сперва просто провёл ладонью по щеке, потом нервный сигнал через толщу жира и мышц достиг мозга, и физиономия Утёса покраснела. Борец зарычал, теряя контроль над собой, бросился вперёд, размахивая руками.

Сергей уклонился, ударил левым кулаком в челюсть, отпрыгнул, и когда борец снова приблизился, ударил туда же ещё раз. Не попал, Утёс чудом уклонился, задел походя Травина рукой, отбрасывая к прутьям клетки. Даже случайный толчок был такой силы, что от столкновения с арматурой заныли рёбра. Борец радостно взвыл, рука, словно лопасть мельницы, пошла из-за спины по кругу, прямо к голове Сергея, тот присел, по инерции Утёса протащило вперёд, подставляя голову для удара, кулак Травина врезался ему в ухо. Борец пошатнулся, развернулся, опустив руки вниз. И получил ещё один удар, ладонью в нос.

Из разбитой губы и сломанного носа у него текла кровь, ухо начало раздуваться, но он стоял на ногах и падать не собирался. Обычный человек уже лежал бы на полу и не двигался, но этот, похоже, вообще ничего не чувствовал. Травин тяжело дышал, бросая взгляды по сторонам. У Сёмушкина торжествующая улыбка не сходила с лица, даже акробат, и тот привстал, внимательно наблюдая за схваткой. Однако Измайлова он не отпустил, держал крепко.

Похоже, цирковой силач всерьёз решил Травина как минимум избить до полусмерти, а как максимум — просто убить, труп, наверное, тут же сбросят в люк. Травину убивать противника не хотелось, не потому, что он этого тупого громилу жалел, разум подсказывал, что второе убийство ему с рук не сойдёт.

В следующие две минуты Сергей пытался избежать прямого контакта, он стал двигаться медленнее, мотая головой, и иногда прикладывая руку к груди. Со стороны казалось, что рёбра у него сломаны. Борец достал его пару раз, снова отбрасывая на прутья, и приготовился сделать из Травина отбивную. Просто забить кулаками.

Проблема этого силача была в том, что он дрался неэффективно. Борцы привыкли работать плечевым поясом и в лучшем случае — корпусом, Утёс слишком надеялся на свои руки, забывая о ногах, ему они служили, только чтобы передвигать мощное тело по манежу или приподнимать противника при захвате. У Травина такой проблемы не было, нижними конечностями он мог нанести удар так же хорошо, как и верхними. Другое дело, что высокие удары ногами сами по себе слабые, хук кулаком в голову, при правильной технике, гораздо мощнее, чем удар туда же пяткой. Но если бить ниже груди, то сила удара возрастает, потому что нога сама по себе сильнее и тяжелее руки, футболисты, к примеру, лупят по мячу, отбивая его на десятки метров, руками это сделать не получится.

Когда Утёс раскрылся в очередной раз, перенеся вес тела на одну ногу, Травин ударил его мыском под колено. Каким бы толстым или мускулистым не был человек, колено — слабое место, особенно боковая часть. Раздался хруст, глазки борца уставились в одну точку, он зарычал, пытаясь держать равновесие, Сергей ещё раз ударил его кулаком в нос, а потом согнутыми в фалангах пальцами — в горло. И на секунду остановился, словно чтобы полюбоваться результатом.

Дыхание у борца перехватило, но сознания он не потерял, не свалился, наоборот, ринулся вперёд, достал Сергея, прижал к себе. Рёбра у Травина затрещали, захват был такой силы, что ещё немного, и нечем было бы дышать, но теперь Сергей оказался в выгодном положении. Руки его были свободны, тело — приподнято над полом так, что их глаза оказались почти на одном уровне. И пока борец пытался его задавить, молодой человек обхватил голову Утёса одной рукой, а большой палец другой воткнул в угол глаза, сильно нажал и повернул.

Борец заорал так, что слышно, наверное, было даже на манеже, жуткая боль заполонила сознание, он инстинктивно ослабил хватку, и тогда Сергей хлопнул ему ладонями по ушам. Сперва сложил их лодочкой, а в момент, когда они соприкоснулись с черепом, резко распрямил, увеличивая давление. Такой удар может порвать барабанные перепонки, при достаточной силе — вызвать кровоизлияние в среднем ухе, и даже в мозгу, Сергей рискнул, и бил почти в полную силу.

Мощные руки разжались, борец пошатнулся, наступил на повреждённую ногу, и упал на колени. Травин врезал ему сложенными руками по затылку, мощное тело безвольно подалось вперёд, Утёс свалился на живот. Он тяжело дышал, пытался подняться, но тут же терял равновесие, падал обратно, и наконец, замер.

Травин сплюнул кровью и двинулся к выходу из клетки.

Сёмушкин уже не торжествовал, он нервно дёргал рукой, тыча в Сергея пальцем, и обращаясь к акробату.

— Давай же, сделай что-нибудь.

Акробат сделал. Он отпустил Борю Измайлова, неторопливо, даже как-то с ленцой, поднялся, отряхнул штаны.

— Да ну тебя, идиот, сам заварил кашу, сам и расхлёбывай.

И ушёл.

По мнению Сергея, акробат поступил разумно, зачем драться за проигравшую сторону. Вот только взгляд парня Травину не понравился, внимательный, оценивающий, брошенный исподлобья. Словно акробат с самого начала наблюдал, а потом сделал для себя выводы. Однако времени разбираться с этим не было, Сёмушкин бегал вокруг клетки, не давая себя поймать, визжал и даже отплёвывался, пока Боря не подставил ему подножку. Бригадир растянулся, а потом заныл, когда Травин поднял его за шкирку.

— Убить тебя, что ли, — задумчиво произнёс Сергей, и чтобы Сёмушкин не дёргался, влепил ему несильно затрещину.

Но угрозу привести в действие не дали, в помещение ворвалась уборщица, следом за ней — администратор Куперман, буфетчица и несколько цирковых. Травина оттеснили от бригадира, борца попытались увести, но он шатался и падал, стоило приподняться на ноги, невнятно что-то мычал, в конце концов его увезли на каталке. Администратор вытянулся на цыпочках, ткнул Сергея пальцем в грудь.

— Что вы себе позволяете, товарищ? — гневно спросил он, — драки на рабочем месте устраиваете, в клетку, понимаете ли, полезли, словно в ваши обязанности это входит. Скажите, входит?

— Да, — честно ответил Травин.

Куперман захлопал глазами, но запала не потерял.

— И кто вам такие обязанности дал, людей калечить?

— Я полез в люк, — объяснил Сергей, — потому что там треск раздавался, мало ли что, перекрытия не выдержали, или может землетрясение. А драку не я начал, пришлось защищаться.

Администратор подошёл закрытому люку, встал на него.

— Что вы там нашли?

— Ничего, даже осмотреться не успел, — Травин пожал плечами, — темнота ведь, ни зги не видно, а фонарь взять не догадался. Да вы сами слазьте, поглядите. Только пальто какое-то нашёл, валялось внизу, так я его заберу? Раз бросили, значит, никому не нужное, а мне пригодится.

Куперман зло поглядел на Сергея, распорядился люк заколотить гвоздями, и никого туда не пускать. А ещё уволить Травина немедленно.

* * *

— Даже недели вы не продержались, Сергей Олегович, — Панов, похоже, подхватил заразу от соседки, он чихал и постоянно сморкался, — как вас только на службе держат. Документики вы правильно прихватили, пропажу навряд ли обнаружат, а пострадавших узнать сможем. Так значит, считаете, Сёмушкин этот с Загоруйко был связан?

По-хорошему, Травин должен был тут же побежать к Островскому, но чем-то помощник прокурора был ему неприятен, да и посоветоваться не мешало, как-никак, Наум Миронович своих бывших коллег лучше знал.

— Наверняка. Он, когда бекешу эту увидел, аж затрясся, значит, спускался вниз и знал, какие вещи там хранятся. Ну что, Наум Миронович, как считаете, моя задача выполнена? Или мне поручат и дальше там околачиваться?

Панов тяжело вздохнул, закашлялся, зачерпнул ложкой малиновое варенье и некоторое время жевал, стараясь зубами раздавить косточки.

— Не знаю, — признался он, — я ведь, когда в это дело ввязывался, рассчитывал со старым недругом поквитаться, вывести подлеца на чистую воду, пусть даже после смерти. Но уж, простите, не ожидал, что он с таким связан.

И кивнул на брикет тротила, лежащий на столе. Прикасаться к нему Панов боялся, и вообще, взрывчатка его страшно нервировала.

— Мне кажется, что нет.

— Поясните.

— Не тот масштаб. Загоруйко, если верить вашим словам, он кто был? Обычный спекулянт, барыга, не сам же он одежду с граждан снимал. А там взрывчатки столько, что полгорода можно разнести, это я преувеличиваю, конечно. Но много, очень много. И тротил — это не только грабежи, но и что похуже, разве не так?

— Тут вы абсолютно правы, — Панов нервно отпил чай, зазвенел ложечкой в стакане, хотя перемешивать там было нечего, — об этом нужно срочно сообщить. Говорите, следы были свежие?

— Да, и немного. Словно два-три раза сходили посмотреть, что лежит.

— Очень интересно. Ну что же, товарищ Травин, приготовьтесь провести бессонную ночь, а то и утро.

— Э, так не пойдёт, — решительно сказал Сергей, — мне на работу к девяти, из цирка-то уволили, приходится каждую копейку считать.

— Не ёрничайте, вам не идёт, — устало возразил бывший субинспектор, — и всё же вы правы, по моему мнению, на работу вам выйти придётся, как бы сегодняшняя ночь не развивалась. Нельзя, чтобы вас заподозрили в связях с уголовным розыском.

— Почему? — не понял Травин, — их же всё равно арестуют, улики, так сказать, налицо, преступление раскрыто, а как только милиционеры в подвал сунутся, сразу станет понятно, кто им нычку сдал. Они хоть дураки, но не дураки. И вообще, я бы на их месте быстренько барахло собрал, и перепрятал, раз нет его, взятки гладки.

— Разумно.

— Я как рассуждаю, Загоруйко эти вещи скупал, а потом продать хотел, поэтому у него денег так много было, за товар краденный получил и собирался отдать. Сам он такое не провернул бы, староват по колодцам лазить, организовал шайку. Предположим, я их всех видел. Тогда силач, который меня убить пытался, он как охрана, или, может, вещи таскал, только в колодец ему не спуститься, пузо помешает. Вот акробат, который Борьку держал, тот мог. Старик кормил льва снотворным, потом его силач оттаскивал, льва, в смысле, в люк лазил акробат, а Сёмушкин вроде как связным между стариком и остальными был. А теперь он за главного, и считает, что вещи его.

— Допустим, — кивнул адвокат, — в ваших словах определённо есть смысл, хотя встаёт вопрос — зачем бывший пристав в цирк устроился, мог бы другое место подыскать, к дому поближе. Ну да со временем узнаем. А пока что будьте осторожнее, Сергей Олегович, и не только с бандитами. Вы с товарищем Островским как договорились связь держать?

— Если что найду, вызвать по телефону, представиться, а дальше он сам скажет, куда приехать.

— Не пойдёт, — Панов тяжело поднялся, сходил в спальню, принёс толстую книгу с надписью на обложке «Вся Москва — 1925», переложенную закладками, — в наше время, коли знать, где искать, любого человека достать можно. Вот, полюбуйтесь, домашний телефон вашего Островского, только не соединят, если человек посторонний звонит. Зато адресочек домашний присутствует, так что отправляйтесь прямо туда, в три часа ночи люди обычно дома лежат, в кроватях. Я, будьте уверены, тоже лягу моментально, стоит вам за дверь выйти.

* * *

Островский жил один в квартире номер 6 в бывшем доходном доме Симоновой в Малом Николопесковском переулке. Небольшую спальню занимали кровать и шифоньер, а гостиную, она же столовая, украшали салонное пианино с табличкой «С.-Петербургское Отделение Дрезденской Придворной фабрики Карлъ Рёнишъ», гамбсовский буфет красного дерева, стол со стульями в полосочку и несколько картин. На пианино Аркадий Борисович играл, когда хотел сосредоточиться, или привести нервную систему в относительное равновесие. Если бы его учитель Ройзман услышал, что вытворяет с инструментом бывший ученик, отхлестал бы по пальцам деревянной линейкой, но Давид Соломонович умер в Гражданскую, порезавшись шеей о казачью шашку.

Для каждого случая у Островского была своя музыка, например, если требовалось принять неприятное решение, он наигрывал, иногда по многу раз подряд, Минутный вальс Шопена, который композитор посвятил своей ученице, графине Дельфине Потоцкой. В мысленных спорах с начальством помогала прелюдия до-диез минор Рахманинова, ну а если настроение выпадало лирическое, тут Аркадий Борисович наигрывал «Лунный свет» Дебюсси.

Работа отнимала практически всё время, оставляя на отдых несколько часов, однако сегодня Островскому не спалось. Он лёг в полночь, забылся тяжёлым сном на пару часов, потом открыл глаза и понял, что не может заснуть. Встал, прошёл в гостиную, уселся за пианино. Пальцы легли на клавиши, тихо зазвучала детская пьеска Дебюсси «Маленький негр», настроение у Островского чуть поднялось, через полчаса глаза начали слипаться, и он было задремал прямо за клавишами, но в сознание его вернул звонок в дверь. Помпрокурора прошаркал по коридору, посмотрел в глазок — на освещённой площадке стояли двое, постовой и Травин.

— Прощения просим, Аркадий Борисович, тут товарищ очень требует, сказал, с работы, — раздался голос постового, но Островский уже снимал цепочку и нажимал ладонью на дверную ручку.

— Пустите товарища, — хрипло сказал он.

Постовой отдал честь, развернулся, и потопал сапогами вниз по лестнице.

— Проходите, — помпрокурора посторонился, впуская здоровяка в прихожую, — что стряслось?

Вместо ответа гость протянул на ладони большой прямоугольный предмет.

— Что это?

— Это, Аркадий Борисович, от чего я сегодня не засну. Тротил, — сказал Травин, и сунул брикет Островскому прямо в руки.

Тот машинально взял, и чуть было не выронил от накатившего страха, потом вцепился так крепко, что, казалось, пальцами продавит, и тут же хватку ослабил.

— Не волнуйтесь, — Сергей не удержался, усмехнулся, — без детонатора он не взорвётся, я даже зажигалкой его грел, чтобы запах почуять, горит, собака, дымит, и только.

— Где вы это взяли?

— Вам короткую историю рассказать, или с самого начала?

Пришлось рассказать и короткую, про тоннели под Москвой, и длинную., про краденные вещи и борца в клетке. Островский проводил гостя в столовую, там внимательно выслушал, и задумался.

Аркадий Борисович добровольно взвалил на себя следственные обязанности, и теперь за это расплачивался. Его непосредственным начальником был губернский прокурор, которого следовало о находке известить. С другой стороны, Островского прикомандировали к управлению уголовного розыска, и поставить в известность следовало Емельянова. Была и третья сторона, которая вызывала его на Лубянскую площадь, и эту сторону находка касалась в первую очередь.

Райнис подошёл к телефонному аппарату не сразу, пришлось ждать с полминуты, и когда их соединили, был очень недоволен. Но Островский настаивал, что дело очень срочное, так что уполномоченный сдался.

— Ждите, — сказал он и повесил трубку.

— Чаю хотите? — Аркадий Борисович не стал дожидаться ответа, и уже шёл на кухню.

Там он разжёг примус, поставил чайник, достал из холодильного шкафа масло и сыр, понюхал колбасу и решил, что есть её не стоит. В буфете не оказалось хлеба, только сухари, а ещё маленькая головка сахара и банка монпансье.

— Небогато живёте, — заметил Сергей, который прошёл вслед за хозяином.

— Домработница должна была купить, но заболела, — пробормотал Островский, — чёрт, почему все важные вещи случаются по ночам, как думаете?

— Чтобы мы их лучше запомнили, — философски ответил Травин, снял засвистевший чайник, и щедро сыпанул хозяйской заварки, — навсегда.

Райнис приехал через сорок пять минут, крытый автомобиль забуксовал у подъезда, потом послышались шаги на лестнице, уполномоченный кашлял и шумно сморкался.

— Снова встретились, товарищ Травин, — сказал он с сильным акцентом. — Показывайте, что там такое вы придумали под утро.

Зато, когда увидел брикет тротила, про недомогание и скепсис тут же забыл. Сергею пришлось в третий раз рассказывать и даже рисовать, где именно находится взрывчатка. На принесённые документы и личные вещи Райнис взглянул мельком, сказал, что это дело Емельянова, и его не касается, а потом Травина выставили за дверь, предварительно узнав, где он, буквально по часам, будет находиться в следующие сутки. Так что молодой человек отправился восвояси, а уполномоченный ОГПУ и помощник губпрокурора в уголовном розыске остались вдвоём.

— Так это он нашего сексота убил, — то ли спросил, то ли подумал вслух Райнис.

— Да.

— А до этого с бандой Радкевича помог. Не удивляйтесь, что знаю, именно тогда мы и познакомились, занятный молодой человек, только очень самонадеянный и себе на уме. Это я заберу, — Райнис пододвинул к себе брикет тротила и схему коллекторов, — сам проинформирую товарища Емельянова, когда нужно будет, ну а остальное вы ему отдайте. Не думал, Аркадий Борисович, что из нашей затеи что-то выйдет, но тут повезло.

— Да уж, — вздохнул Островский, он снова отчаянно захотел спать, глаза сами слипались, казалось, ещё чуть-чуть, и он провалится в обморок.

— Завтра встретимся у нас на Лубянке, — Райнис поднялся, — и поговорим обстоятельнее. Травина в цирк не пускать больше, нечего ему там делать, это не бирюльки вам теперь. Вы ещё субинспектора упоминали.

— Бывшего. Защитник Панов Наум Миронович, они с Травиным приятели.

— Пускай занимается своими прямыми обязанностями. Не провожайте, я выход найду. Да! — Райнис круто повернулся на каблуках, — если этот молодой человек ещё что-то выкинет, тут же дайте знать, думаю, бандиты от него просто так не отстанут.