День уже клонился к вечеру, и Западная Двина, широкая и величавая, горела огнем. Весеннее солнце, похожее на раскаленный щит, опускалось за черную стену соснового бора, и его косые лучи дробились на мелкой ряби, превращая реку в расплавленное золото. Воздух наполнился теми особенными запахами летнего вечера, которые так остро чувствуют люди, долго пробывшие на воде: сырой песок, нагретая хвоя, далекий дымок — то ли от костра рыбака, то ли от лесной заимки одинокого охотника где-то в лесу.

Шесть драккаров шли один за другим хищным змеем, растянувшимся на полсотни локтей друг от друга. Корабли, хоть и разные по размеру, но такие похожие, как братья-близнецы, вмещающие по три десятка гребцов каждый, а то и больше. Головы драконов на носах были вырезаны с тем свирепым мастерством, какое отличает истинных северных корабелов. У одного дракона пасть была раскрыта в вечном крике, у другого — застыла в хищной усмешке, третий имел на морде следы от ударов копий — память о недавнем сражении у стен Полоцка. Четвертый, пятый, шестой… У каждого дракона в глазницах хищно пылали самоцветами янтарные глаза, наполняя их разными оттенками — от золотисто-медового до насыщенного коньячного и кроваво-красного.

На головном драккаре, который звался «Белый Кречет», у кормы стоял воевода Ратибор. Он был высок и широк в плечах так, что кожаная рубаха трещала на нем при каждом движении. Длинные русые волосы были стянуты кожаным ремешком. Глаза у Ратибора были странные: серые, пронзительные, и в них всегда светилась та спокойная, холодная жесткость, которая заставляла умолкать самых буйных собеседников.

— Ярл, — окликнул его кормчий, дядька Торир, старый дан, чья мудрость ценилась в дружине воеводы дороже золота. — Слева отмель, я чую ее по течению. Правее заберу, к самому лесу.

Сказал он это не для того, чтобы получить разрешение на маневр, а с намеком, что пора искать место для ночлега.

— Правее, — сообразив, о чем речь, кивнул Ратибор. — Ищи пологий берег. Становиться будем на ночь. Пора отдохнуть и перекусить. Завтра к полудню доберемся до гарда конунга Бернта.

— В прошлый раз мы там хорошо отдохнули, — усмехнулся Торир, обнажив крупные зубы. — Некоторые до сих пор ребра свои ощупывают время от времени!

Он посмотрел на мирно сопящего у мачты берсерка Болли Костолома. Тот, оказывается, вовсе и не спал, и при словах Торира встрепенулся.

— Мои ребра в порядке! — буркнул поначалу он, но потом расплылся в улыбке. — Но знатно тогда меня Ратибор приложил, это да!

Все трое расхохотались.

— Ладно, рули к берегу, Торир! — отсмеявшись, распорядился воевода и отошел к носу, встал рядом с резной головой дракона, и долго смотрел на берег, который медленно приближался.

Шутки шутками, но в голове его текла неторопливая, тяжелая дума. Этот участок пути не предвещал ничего опасного, потому как вряд ли здесь найдется хоть какая-то сила, которая решится напасть на отряд из шести драккаров. Но Ратибор знал: граница Полоцкого княжества неспокойна. С запада постоянно лезли лехиты — воины князя Лешко, который никак не мог унять свою жадность. Кроме того, по Двине шастали разбойники из местных земгалов, селонов, латгалов, которых поймать совсем не просто — сегодня пограбили и в лес ушли, или протоку какую, а завтра — они уже мирные купцы или охотники.

«Ничего, — подумал Ратибор, поглаживая рукоять меча, висевшего на поясе. — Кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет. С нами полтораста копий. Этого хватит, чтобы отбиться от любой швали. Но поберечься и быть начеку все же стоит».

Но где-то глубоко, в самой глубине души, шевельнулось смутное беспокойство. Он посмотрел на палубу, где на нескольких румах и среди тюков с товаром сидели земгалы, лесовики как раз из таких разбойников, когда-то захваченных его хирдом в плен неподалеку от этих мест, а потом присоединившихся к дружине. И еще селоны, которых Ратибор схватил в гарде Бернта во время грабежа. Они были раньше такими же татями. Все это случилось год назад, когда Ратибор ходил в вик к поморянам.

Воевода посмотрел на старшего селонов, Рюкиса, который был не просто охотником, а был тем, кто умел читать лес, как тот же Торир читал море. И сейчас лицо Рюкиса было напряженным, будто он прислушивался к чему-то, чего другие не слышали. Это Ратибору не понравилось.

«Он тоже что-то чует, как и я. Ладно, скажет, если что, — решил воевода. — Рюкис надежный, я ему верю».

Берег, который выбрал Торир, оказался на редкость удобным: пологий песчаный склон, поросший редкой осокой, плавно поднимался к лесу. Справа и слева от стоянки в Двину впадали два маленьких ручья — чистая вода, что для ночлега важно. Лес отступал от воды шагов на пятьдесят, а то и больше, оставляя поляну, поросшую мелкой травой и диким клевером.

— Хорошее место, — сказал Торир, когда «Белый Кречет» с хрустом воткнулся килем в песок. — И пить есть, и дрова рядом, и сзади не подойдут незаметно — поляна широкая.

— Нигде не подойдут незаметно, — буркнул Ратибор. — У нас уши есть.

Он первым спрыгнул на берег, и его мягкие сапоги утонули в мокром песке по щиколотку. За ним, не дожидаясь команды, начали прыгать остальные. Варяги и викинги, хотя разница между ними была невелика, ведь все они были в одном хирде, старались говорить на одном языке и молиться одним богам, пили из одного рога, выгружались на берег с той деловитой суетой, которая отличает воинов, привыкших каждую ночь проводить на чужой земле.

Первыми на берег полетело оружие — связки копий и сулиц. Их составляли в пирамиды, чтобы в случае тревоги каждый мог схватить свои. Рядом складывали луки с пучками стрел и щиты. Хирдманы всегда знали, что и где брать, случись нападение. Затем спустили провизию для ужина — мешки с хлебами, копченым мясом, пшеном, сушеными грибами и ягодами. Затем — бочонки с водой и медом, с соленой рыбой, с квашеной капустой. Все это складывалось в определенном порядке, который строго соблюдался.

Угр Йонаш из Ботшинкая, крепкий парень с ухоженной темной бородкой, среднего роста, широкоплечий, с длинными мощными руками, едва выпрыгнув на берег, тут же упал на колени и поцеловал песок, а потом достал из-за пазухи большой золотой крест на толстой цепи из того же металла и облобызал еще и его. Йонаш был христианином, как и отрядный лекарь, ромей Герасим, но никого это не смущало — Ратибор ввел в дружине свободу вероисповедания сразу, как начал собирать свой отряд.

— Земля! — заорал Йонаш. — Твердая земля! А я уж думал, что у меня ноги навсегда к палубе прирастут!

По неизвестной причине Йонаша начало сильно укачивать на воде.

— Заткнись, Йонаш, — лениво бросил Аудульф. — Не позорься, мы всего два дня по реке идем. Еще не хватало, чтобы местные лесовики увидели, как ты землю целуешь. Они решат, что мы бабы, придут и перережут нас во сне.

— А пусть приходят, — огрызнулся Йонаш, вставая и отряхивая колени. — Я им покажу, где раки зимуют.

— Где раки зимуют, знаю только я, — сказал подошедший Ратибор, и все засмеялись, потому что воевода славился своей любовью к речным ракам, которых любил поедать в вареном виде с укропом и солеными сухариками, запивая пивом.

Смех этот был громкий, раскатистый, беззаботный. В нем слышалась уверенность людей, которые не раз смотрели смерти в глаза и всегда оказывались сильнее. Они не боялись этого леса, этой чужой земли, этих неведомых врагов. Они были варягами и викингами, а этих воинов боятся даже тролли.

Только Рюкис не смеялся. Он смотрел на лес, и его узкие, вечно прищуренные глаза шарили по опушке, выхватывая каждую деталь: наклон веток, примятую траву, темные пятна под кустами. Он знал этот лес — не конкретно этот, а такой, каким он бывает на закате, когда звери и люди готовятся к ночи. Что-то было не так. Птицы молчали. Обычно в это время на опушке начинается пересвист дроздов и щебет зябликов. Сейчас стояла тишина. Только комары звенели, да где-то далеко стучал дятел.

— Что, Рюкис, чуешь беду? — спросил его один из селонов, молодой парень по имени Вецин, с длинными, до плеч, волосами, перехваченными плетеным кожаным шнурком.

— Чую, что что-то не так, — ответил Рюкис тихо. — Только не знаю — что.

Он спрыгнул с кормы, прошел по колено в воде до берега и, не отряхиваясь, направился к тому месту, где Ратибор раздавал указания.

Хирдманы поставили лагерь с той быстротой, которая достигается только постоянной практикой и тренировками. Место выставили в форме подковы, раскрытой к реке — чтобы с трех сторон защищаться со стороны леса, а с четвертой иметь путь к отступлению на корабли. В центре лагеря расчистили площадку — вырвали кусты, сгребли прошлогодние листья, выровняли песок. По краям, на расстоянии полета стрелы, выставили дозорных — всего троих, но самых зорких и выносливых.

— Слушайте приказ, — сказал Ратибор, когда все собрались вокруг. — Шатров не ставим. Ночь уже теплая, ночуем у костров. Спать в доспехах, оружие держать под рукой. Костры разложить так, чтобы свет шел от лагеря к лесу. Врагам не нужно видеть, сколько нас и где мы сидим.

— А если нападут? — спросил кто-то из молодых.

— Если нападут, ты, парень, сделаешь так: сначала вытрешь штаны, потом возьмешь меч, потом начнешь рубить, — усмехнулся Аудульф и щелкнул любопытного дренга по макушке. — Еще вопросы имеются?

Больше вопросов не имелось.

Костров разложили шесть — по числу драккаров — по всем правилам северного лагерного искусства. Сперва выложили на песке основание из крупных речных валунов — их натаскали из воды, откуда они торчали серыми спинами. Затем внутрь этого каменного круга насыпали мелких сухих веток — растопку. Поверх веток — щепу, нарубленную из сухого плавника. Когда щепа занялась огнем, сверху набросили более толстые поленья из сырой, тяжелой ольхи, которая дает долгий, ровный жар, не прогорая до утра.

Огонь — это жизнь. Особенно на чужой земле. Когда костры разгорелись, хирдманы почувствовали себя почти как дома. Они расселись вокруг огня на плащах и щитах, вытянув натруженные ноги к теплу. Кто-то уже достал рог, налил меду, кто-то принялся чинить порванную обувь, кто-то просто смотрел в огонь и молчал, вспоминая что-то свое.

Аудульф сидел у ближнего к лесу костра и правил лезвие меча. Камень ходил по лезвию с мягким, мерным и успокаивающим шелестом.

Рядом с ним, на щите, закутавшись в плащ, развалился побратим Беляй. Он сосредоточено вырезал маленьким ножичком какую-то фигурку из деревяшки.

— Слышали, что в этих местах водится? — спросил вдруг Беляй, не поднимая головы. — Леший. Ростом с сосну, волосья зеленые, глаза — как плошки. Кого поймает — того в своей берлоге жрет, а кости потом в овраг кидает.

— Брешешь ты все, Исбьëрн, — лениво отозвался Аудульф, почесав мясистый нос. — Какой леший? Тут, в лесу, тролли водятся, или хульдры, а ты — лешие!

— А ты не смейся, Аудульф, — серьезно сказал старый Торир, который сидел в сторонке и лениво закидывал в рот по одной сушеные ягоды. — Я в этих землях двадцать лет назад ходил с конунгом Сигурдом. Так мы на ночлеге видели, как из лесу вышли три фигуры, высокие, тонкие, как жерди. И пошли к костру. Мы — за мечи, а они как засмеются — будто парус бьется и трещит. И пропали. А наутро у одного нашего пропала тень. С тех пор он без тени ходит, и ничто его не берет — ни стрела, ни меч.

— Это ты про Агвида Железного? Слыхал я эту байку, — хохотнул Аудульф. — Так у Агвида тени не было от рождения, его же мать на болоте родила. Да и никто не видел его давно уже! Как в Миклагард с купцами ушел, так и пропал.

— Все может быть, — философски заметил Торир, а потом неожиданно громко чихнул. — А может мать Агвида была хульдрой7?

— Интересно было бы повстречать такую, — мечтательно проговорил Эйвинд. — Говорят, что хульдры — настоящие красотки!

— Ага, повстречаешь, влюбишься и уведет она тебя в свое лесное жилище навсегда! — поучительно проговорил Торир. — И попрощаешься ты тогда со всеми остальными женщинами навсегда, не видать тебе их больше!

— Не-е-е, я на такое не согласен, мне много женщин нужно! — немедленно пошел на попятную Эйвинд. — Зачем мне одна, да еще и с коровьим хвостом⁈

Смех прокатился по лагерю. Но в этом смехе была доля истинной веры в чудеса — северные люди верили в лесных духов, в домовых, в великанов, в йотунов, и эта вера не была пустым суеверием. Она была частью их мира, такого же реального, как меч в руке.

Рюкис не участвовал в разговорах. Он сидел в стороне от костров, там, где кончался свет и начиналась тьма, и жевал лепешку, медленно, вдумчиво, как волк, который знает, что добыча может появиться в любую минуту. Глаза его были полузакрыты, но он видел все — каждое движение на опушке, каждый шелест, каждый разрыв в тишине.

«Птиц нет, — снова подумал он. — Уже час, как нет птиц. Значит, кто-то ходит в лесу. Кого-то они боятся».

Рюкис не торопился. Опытный следопыт знает: страх — плохой советчик. Сначала нужно проверить, потом думать, а уже потом действовать. Он поднялся бесшумно, так, что даже сухой лист под его подошвой не хрустнул, и скользнул в темноту, в сторону от лагеря, где к воде подходила полоса влажного песка.

* * *

Песок здесь был мелкий, светлый, и на нем, как на пергаменте, отпечатывалось все: следы куликов, что кормились у воды; борозды от проползшей водяной крысы; вмятины от капель, падающих с нависшей ивы. Но Рюкиса интересовало другое.

Он нашел их примерно в сотне шагов от лагеря.

Следы были свежие — час, может быть, два. Отпечатки сапог. Не лаптей, не кожаных поршней, а именно сапог — тяжелых, усиленных двойной кожаной подошвой. Рюкис опустился на корточки и долго рассматривал один отпечаток, самый четкий. Носок широкий, округлый — такие сапоги носят пешие воины, которые много ходят, а не сидят в седле. Подметка крепко, на совесть, прошита двойным швом, и стежки отпечатались на песке.

«Не разбойники, — подумал Рюкис. — У разбойников обувь хуже. Это воины. Дисциплинированные. Идут цепочкой, один за другим, следы почти не оставляют. Эти следы — случайные, воин оступился».

Рюкис поднял голову и посмотрел вдоль берега. Следы шли не прямо, а петляя, прижимаясь к самой кромке воды. Там, где песок тверже, следы почти незаметны — легкая вмятина, которую не разглядит неопытный глаз. Но Рюкис видел. Он видел, как сапог ставили осторожно, чтобы не производить шума. Эти люди умели ходить осторожно. Но не настолько осторожно, чтобы обмануть лесовика.

«Сколько их? — прикинул он. — Один? Два? Нет, слишком много отметин вижу. Четыре? Пять?»

Рюкис, еле дыша, двинулся по цепочке следов в обратную сторону — туда, откуда они пришли. Следы вывели его к кустам орешника, росшим в двадцати шагах от воды. Здесь песок кончался, начиналась трава. И здесь Рюкис нашел то, что искал.

Следы вели в кусты. Но в кустах они рассыпались — уже не один человек, а несколько. Трава была примята в разных местах, образовывая небольшие «гнезда», где люди лежали, смотрели, переговаривались шепотом. Одна ветка орешника была сломана — не до конца, а надломлена и отогнута. Слом был свежий: внутри белый, влажный, с тонкими волокнами. Значит, сломали сегодня, пока солнце еще не село — часа два-три назад. Ветку отогнули, чтобы лучше видеть реку. Человек, который ее отогнул, был ростом примерно с Рюкиса — чуть ниже среднего. И стоял он на правой ноге, опираясь левой на корень — вон и отпечаток подошвы на мху.

Рюкис встал на то же место, отогнул ветку так же, как неизвестный, и посмотрел в сторону реки. Отсюда отлично просматривалась вся бухта, где сейчас стояли драккары. Видны были костры, фигуры людей, даже дымок, исходивший от котлов с похлебкой. Идеальное место для наблюдения.

«Смотрели, — понял он. — Смотрели долго и внимательно, считали нас. Потом ушли, но не вглубь леса, а вдоль опушки, в обход лагеря».

Рюкис пошел по следам дальше. Теперь они были отчетливее — здесь, под пологом леса, песок сменился мягкой лесной подстилкой из прелых листьев и мха, и каждый шаг оставлял глубокий след. Рюкис шел медленно, считывая землю, как купец читает свиток. Вот следы остановились — здесь двое постояли, о чем-то посовещались. Вот один отделился и прошел вперед шагов на десять — разведчик пошел проверить путь. Вот они снова сошлись. Вот третий, самый легкий, — следы его почти не видны, но Рюкис заметил, как чуть примялась лесная подстилка под подошвой.

«Трое. Может, четверо. Опытные. Знают лес. Но не местные, не лесовики — идут слишком открыто, не прячут следы в сучьях. Лесовик аккуратно прошел бы по валежнику, не оставив ни одного отпечатка».

Он вернулся на опушку и прошел еще сотню шагов в ту сторону, куда уходили следы. Там, за поворотом берега, он нашел то, что заставило его сердце биться быстрее. На влажной глине, у корней старой березы, отпечаталась целая картина: здесь стояли десятки ног. Не трое и не четверо — десятки. Следы перемешаны, затоптаны, но Рюкис, как охотник, умел разделять их. Он насчитал по крайней мере тридцать разных отпечатков — и это только на участке в несколько локтей. А дальше следы уходили в лес, теряясь в сумерках.

«Большой отряд воинов, — понял он. — Очень большой. И они здесь ждали, наблюдали. А теперь ушли, но недалеко. Они вернутся сегодня ночью».

Рюкис почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не страх — нет, лесовики не боялись так, как боялись другие. Но холодок осторожности. Он развернулся и так же бесшумно, как пришел, двинулся обратно к лагерю.

Ратибор сидел у главного костра на своем щите, на который постелил плащ для удобства. В одной руке он держал деревянную кружку с медом, в другой — кусок копченого мяса, который отрывал зубами и жевал медленно, не торопясь. Рядом лежал его меч — длинный, тяжелый, с рукоятью, обмотанной серебряной проволокой. На лезвии играли отсветы огня.

Рядом с ним сидели Сергей, Аудульф, Беляй, Акке, Магни и Торир. Старшие о чем-то тихо разговаривали, и к ним никто не подходил без дела. Даже берсерк Болли, самый буйный из всех, держался на почтительном расстоянии. Поэтому, когда Рюкис возник из темноты и опустился перед воеводой на корточки, все, кто был у костра, замолчали и насторожились.

— Воевода, — сказал Рюкис тихо, но так, что каждое слово было слышно. — Следы на песке. Свежие. Воинские сапоги с крепкой подошвой. Не наши.

Ратибор перестал жевать. Кружка с медом замерла на полпути ко рту.

— Где? — спросил он, и голос его потерял всю свою ленивую расслабленность.

— В ста шагах к северу, на мокром песке. Четкие отпечатки. Широкий носок, тупая пятка. Я таких не видел у местных. У лесовиков поршни мягкие или лапти. А это — сапоги тяжелые, воинские.

— Лехиты? — спросил Аудульф, поднимая голову.

— Может быть, — немного подумав, ответил Рюкис. — Или другой кто с запада. Дальше, в лесу, я нашел примятую траву. Там стояли и смотрели. Ветка сломана. Смотрели на наш лагерь. Потом ушли вдоль опушки. А за поворотом берега — уже много следов. Десятки. Они здесь были большим отрядом.

Ратибор поставил кружку на песок и медленно поднялся, как это делают кошки перед прыжком.

— Сколько их? — спросил он.

— Точно не скажу. Следы затоптаны, но не меньше полусотни, а может, и все сто. Или больше.

— Больше? — переспросил Акке, и голос его дрогнул. — Сто? А нас-то — полтораста. Неужели они решатся?

— Решатся, — сказал Ратибор, глядя в темноту. — Если они видели, как мы ставили лагерь, как веселились, как не выставили усиленных караулов, — они решатся. Ночная атака — любимое дело трусов. И умных. Потому что ночью даже храбрый может ошибиться.

Он повернулся к Рюкису:

— Покажешь мне эти следы.

— Я с вами! — заявил Сергей, поднимаясь.

— Сидите тихо и не подавайте виду, что что-то происходит! — приказал Ратибор уходя. — Торир, проследи!

Старый дан кивнул понимающе и встал на ноги, чтобы тихо передать всем указание.

Они ушли втроем — воевода, ярл и лесовик. Остальные остались у костра, но веселье угасло, как задутая свеча. Кто-то проверил, хорошо ли выскальзывает из ножен меч. Кто-то надел шлем и поправил кольчужный воротник. Кто-то просто сидел и смотрел на огонь, думая о чем-то своем — о доме, о жене, о детях, которых, может быть, уже не увидит.

Эйвинд взял свою секиру — тяжелую, с широким лезвием, на котором были выбиты руны, обещающие владельцу победу в любой битве — и начал крутить ее в руке, разминая запястье.

— Не бойтесь, — сказал он, обращаясь к дренгам. — Если они и придут, мы их встретим. Мы — викинги. А они кто? Собаки. Бродячие псы. Мы таких на севере на завтрак едим.

— На завтрак ты ешь кашу, — усмехнулся Торир. — А псов оставляешь троллям.

— Вот именно, — кивнул Эйвинд. — Так что пусть приходят.

— Сядь и успокойся, положи секиру! — властно сказал Торир. — Не нужно показывать врагам нашу готовность.

— Да я чего, я ничего! — Эйвинд плюхнулся обратно на землю. — Побьем всех, кто рискнет напасть!

Но в его голосе уже не было прежней беспечности. Раз уж дядька Торир насторожился, то стоит задуматься.

Тем временем, Ратибор, Сергей и Рюкис дошли до места. Воевода с ярлом опустились на колени и долго рассматривали отпечаток сапога, касаясь его пальцами, словно пытаясь прочесть по этим вмятинам судьбу.

— Ты прав, Рюкис, — сказал Сергей наконец. — Лехиты. Я узнаю эту работу. В подошве стежки длинные, это их сапожники так шьют. У нас стежки короче, а у них — длинные. Видишь? Шов хорошо отпечатался.

Рюкис посмотрел. Действительно, в глине остался четкий отпечаток подошвы с длинными стежками по краю.

— А здесь, — указал пальцем Ратибор, переходя к другому следу, — видишь? Два человека стояли рядом. Один правой ногой наступил в след другого. Значит, они друг за другом шли, цепью. Разведка.

— Я видел, — кивнул Рюкис. — Трое. Может, четверо.

— А там, дальше в лесу, серьезный отряд. Ты прав, их много. Может быть, даже больше, чем нас.

Ратибор с Сергеем встали, вытерли руки о штаны, переглянулись многозначительно и повернулись к лесу. Там, в глубине, между стволами сосен, уже сгустилась непроглядная тьма. Но им показалось, что действительно в той тьме мелькнул какой-то огонек. Костер? Это вряд ли. Тогда что? Сигнальный свет? Отблеск от шлема или клинка? Они не были уверены.

— Возвращаемся, — сказал воевода. — Смотрите в оба и осторожно предупредите всех. Они придут сегодня ночью. Я это чую.

Все трое вернулись в лагерь, и не стали больше скрывать тревоги. Они подошли к кострам и заговорили негромко, но твердо:

— Слушайте все. Враги близко. Мы не знаем, кто они и сколько их, но они здесь, в лесу. Нападут, скорее всего, ночью. Поэтому всем спать в доспехах, оружие не снимать. Костры не гасить — пусть горят, но самим отойти от них в темноту на десять шагов, а у огня посадить кукол из плащей и соломы. Врагу нужно видеть, где мы, так пусть видит болванчиков и стреляет по ним в первую очередь. А мы будем там, где он не ждет. Дозорных удвоить. Рюкис, Дзидра и их люди пойдут в лес, залягут в кустах с луками. Как увидят движение — дадут знак. Аудульф, вы с Беляем остаетесь в центре. Храфн, ты с Акке перекроешь все с северного края, а я с Магни встану у южного, Торир со мной. Всем все ясно?

— Ясно, — ответили хором командиры, и в этом хоре не было ни капли сомнения, только решительная готовность.

Хирдманы начали готовиться к ночи. Мечи с луками легли на колени, щиты пошли под головы, шлемы были надвинуты на лбы, скрывшись под капюшонами, чтобы не блестеть в свете костров. Копья с сулицами тут же, в пирамидах, — только руку протянуть. Смех и песни смолкли. Наступила та напряженная тишина, которая бывает перед бурей.

Рюкис и четверо его лесовиков — Вецин, Даргис, Тайвис и Куршо — бесшумно исчезли в лесу. Еще десяток селонов под командованием Гунтиса, двоюродного брата Рюкиса, ушел чуть левее. За ними так же тихо исчез десяток Дзидры. Лесовики знали свое дело. Они станут глазами лагеря и первыми вступят в бой, засыпав врага стрелами. А викинги и варяги будут железными зубами, чтобы порвать противника на части.

* * *

Час шел за часом. Луна, тонкая, как серп, поднялась над лесом и залила поляну бледным, призрачным светом. Костры горели, но теперь вокруг них не было ни души — только тлеющие угли и отблески, пляшущие на пустых камнях, да куклы из валежника и сухого камыша, укутанные в плащи и увенчанные шлемами. Хирдманы лежали в темноте, в двадцати шагах от огня, прикрывшись плащами. Многие спали — или делали вид, что спят. У тех, кто не спал, глаза горели в темноте, как у волков.

Ратибор прислушивался к ночной тишине. Он стоял у старой сосны на краю поляны и смотрел в лес. Меч его был обнажен и воткнут в землю перед ним — острием вниз, гардой вверх. Это словно говорило: «Я готов встретить смерть». И он действительно был готов.

Рядом с воеводой, привалившись к стволу, сидел юный хевдинг Магни и жевал травинку. Он не любил ждать. Ему хотелось, чтобы враги пришли сейчас, немедленно, пока злость не остыла.

— Долго они, — проворчал он. — Может, передумали?

— Не передумали, — ответил Ратибор. — Ждут, пока мы уснем совсем. Или пока луна сядет. Темнота — их союзник.

— Глупцы, — усмехнулся Магни. — Темнота — наш союзник. В темноте мы не видим их лиц, а они — наших. А без лиц рубить легче. Никого не жалко.

— Да ты философ, Магни, — сказал Ратибор. — Не ожидал.

— Я воин, — ответил тот. — А воин должен думать, иначе его убьют быстрее, чем он успеет чихнуть.

— Тут я с тобой спорить не стану, ты прав, — пробормотал Ратибор.

В лесу что-то щелкнуло. Оба замерли. Щелчок повторился и стих. Потом где-то далеко закричала сова. Потом снова стало тихо.

* * *

Рюкис лежал в кустах орешника в сотне шагов от лагеря. Он выбрал позицию так, чтобы видеть и лесную тропу, и берег, и ту самую поляну за поворотом, где нашел множество следов. Лежал он на животе, поджав под себя ноги, и дышал ртом — так, чтобы не издавать ни звука. Лук его был в руках, стрела лежала на тетиве. Острие стрелы он обмакнул в чесночный сок — лесовики знали: чеснок, попавший в рану, вызывает жар и нагноение, и даже легкая рана становится смертельной.

Рядом с ним, в двух шагах, залег Вецин. Молодой лесовик нервничал — Рюкис чувствовал это по тому, как часто тот дышит.

— Спокойно, — прошептал Рюкис. — Не дыши как загнанный заяц. Ты — охотник, а охотник всегда спокоен.

— А если их много? — спросил Вецин шепотом.

— Если их много, то мы убьем многих, а остальные убегут. Так всегда бывает. Ты видел когда-нибудь, чтобы полинялые волки победили медведя?

— Нет, — признался Вецин.

— Вот и я не видел. Мы здесь медведи, а они — тощие, облезлые волки. Понял?

— Понял.

Оба замолчали. Тишина сгущалась, становилась осязаемой, как вода, и в этой тишине Рюкис услышал то, чего боялся услышать: шаги. Много шагов. Тяжелых, осторожных, но все же слышных тому, кто умеет слушать.

— Идут, — прошептал он. — Сейчас начнется.

И тут же, будто в ответ на его слова, где-то в глубине леса заухала сова — не по-настоящему, а подражая, длинно и прерывисто. Рюкис понял, что это вражеский сигнал.

Он поднес к губам пальцы, засунул их в рот и издал короткий, резкий звук — такой, какой издает раненый заяц. Это был условный знак: «Враг близко, готовьтесь».

В лагере, у костров, никто не шевельнулся. Но хирдманы, лежавшие в темноте, услышали сигнал Рюкиса. Руки сами легли на оружие. Сердца забились быстрее, но дыхание оставалось ровным. Они были готовы.

* * *

Враги пришли бесшумно — насколько могут быть бесшумны двести вооруженных людей. Сначала из леса вышли одиночки — лучники. Они скользнули к опушке и засели в кустах, натягивая луки. Рюкис видел их тени — темные пятна на фоне сосен. Он насчитал два десятка. Потом еще десяток. Тридцать лучников — это серьезно.

«Эти стрелять будут первыми, — понял он. — Надо предупредить наших».

Он снова поднес для свиста пальцы ко рту, но не успел. Вражеский командир — высокий человек в кольчуге и шлеме с полумаской — взмахнул рукой, и три десятка тетив щелкнули одновременно.

Воздух наполнился свистом.

Стрелы ударили по лагерю. Рюкис видел, как одна вонзилась в манекен, сидящий у костра. Раздался глухой удар, и кукла повалилась на бок почти, как человек. Три стрелы впились в песок у костра, подняв маленькие фонтанчики пыли. Одна угодила в бочонок, оставленный нарочно — видно, враги приняли его за спящего человека. Но были и те стрелы, что нашли цель. Один из дренгов, молодой викинг ярла Акке, имени его Рюкис не знал, вдруг вскрикнул и упал, схватившись за шею. Стрела вошла под шлем, в незащищенное место. Он упал молча, только ногой дернул раз, другой — и затих.

— К оружию! — заорал Аудульф с центр поляны, вскакивая и прикрываясь щитом. — К оружию, враги здесь!

Но противники не стали ждать, пока викинги с варягами организуются. Из лесу выкатилась лавина. Две сотни человек — в железных шапках, с длинными копьями и мечами, с топорами на длинных рукоятях — бежали молча, не издавая боевых кличей. Только топот сапог и лязг снаряжения. Они бежали плотно, стеной, явно обученные действовать в строю.

Рюкис свистнул, подавая знак Дзидре и своим стрелкам, и лесовики одновременно спустили тетивы. Целились они не в бегущих врагов, а в их лучников, чтобы лишить основной отряд группы стрелковой поддержки. Маневр получился настолько неожиданным для противника, что три десятка стрелков вынесли меньше, чем за минуту.

А Ратибор, Аудульф и Сергей успели подготовиться к встрече врага, не опасаясь уже их стрел и действуя открыто. Они построили своих хирдманов в две линии и приготовились. Первая линия — с секирами и мечами, вторая — с копьями и дротиками. Когда враги приблизились на двадцать шагов, он крикнул:

— К бою! Держать строй!

Первая линия метнула сулицы с копьями и присела, открывая доступ вторым номерам, чтобы они могли швырнуть свои. Пара сотен дротиков взвились в воздух и обрушились на бегущую стену. Десять, пятнадцать, тридцать врагов рухнули как подкошенные. Кто-то упал замертво, пронзенный насквозь, кто-то закричал и пополз в сторону, волоча пробитую ногу.

Судя по раздавшимся крикам стало ясно, что нападавшие были лехитами — крики звучали на их шипящем языке.

Но остановить бегущую стену копьями не получилось. Лехиты врезались в щиты хирдманов с такой силой, что первая линия подалась назад на целый шаг. Заскрежетал металл, затрещали древки копий, закричали люди. Раненые и убитые падали на песок, и кровь начинала впитываться в землю.

Ратибор оказался в самой гуще. Три лехита навалились на него одновременно. Первый ткнул копьем — воевода поймал древко щитом, и копье скользнуло по железу умбона, оставив длинную царапину. Второй рубанул мечом — удар пришелся вскользь по шлему, и в голове у Ратибора зазвенело, но он устоял. Третий, самый опасный лехит, зашел сбоку и занес топор для удара.

— Осторожно, воевода! — закричал кто-то рядом.

Но Ратибор уже крутанулся, уходя из-под удара. Топор рассек воздух там, где только что было его туловище, и вонзился в плечо стоявшего позади лехита. Тот заорал и рухнул. А Ратибор, не теряя ни секунды, рубанул мечом первого и рассек его от плеча до пояса, разрубив кольчугу, мясо и ребра. Лехит упал лицом вниз, даже не вскрикнув.

Оставался второй, с мечом. Он был молод, рыж, и в его глазах горел тот нездоровый огонь, который бывает у людей, впервые идущих в бой. Он бросился на Ратибора с криком и тут же получил щитом в лицо. Нос хрустнул, кровь брызнула, молодой лехит отлетел назад и упал, закрыв лицо руками. Ратибор не стал его добивать — некогда было.

— Держать строй! Щиты! — заорал он, отступая на шаг и поднимая свой щит. — Не разрываться! Стоять стеной!

И хирдманы стояли, ведь они сражались не в первый раз. Их стена щитов была сейчас не такой плотной, как у лехитов, но каждый воин за спиной соседа чувствовал себя в безопасности. Они рубились молча, сосредоточенно, экономя силы. Мечи и секиры опускались и поднимались с ритмом кузнечных молотов.

* * *

Аудульф сражался в центре обширной поляны. Там было жарче всего — лехиты давили особенно сильно, пытаясь обойти викингов с варягами и захватить их в кольцо. Светлобородый великан стоял в первой линии, и его меч работала как поршень: взмах — и один враг падает, еще взмах — и второй. Он не защищался — он только рубил. Кровь заливала его лицо, руки, грудь. Чужая.

— Идите сюда, собаки! — заревел он, рубя очередного лехита. — Идите, я вас всех убью!

А потом издал такой звук, что даже у своих побежали мурашки по коже от ужаса. Это был волчий вой ульфхеднара. Вой тотчас же подхватил побратим Беляй, сражавшийся где-то рядом. Волчья сущность вырвалась наружу и врагам теперь лучше бежать без оглядки, потому что справиться с ульфхеднарами почти невозможно.

Клинок Аудульфа застрял в чьем-то щите. Ульфхеднар рванул его на себя — не вытащить. Лехит, владелец щита, тоже тянул, не отпуская, и оба закружились в странном танце, уставившись друг на друга. В этот момент другой лехит, маленький и юркий, поднырнул под руку Аудульфа и ткнул его ножом в бок. Нож скользнул по кольчуге, не пробив, но ульфхеднар взревел от ярости, дернул изо всех сил, вырывая щит с застрявшим клинком у лехита, бросил их наземь, выхватил второй меч и одним ударом снес голову маленькому лехиту. Голова покатилась по песку, а тело еще секунду постояло прямо, прежде чем рухнуть.

— Эй ты, женоподобный! — закричал Аудульф, поворачиваясь к первому лехиту. — Сюда иди!

Лехит, оставшись без щита, в страхе попятился, но Аудульф настиг его в три прыжка и вонзил меч ему в живот. Противник согнулся, обхватив клинок руками, и повис на нем, как мешок.

Аудульф выдернул меч, отпихнул тело ногой и огляделся. Вокруг него образовалась пустота — лехиты шарахались от этого белого дьявола, который валил их одного за другим, одновременно завывая по-волчьи.

— Что, испугались? — захохотал он. — Правильно делаете!

Но тут из темноты вылетело копье. Аудульф успел увернуться, но железо зацепило плечо, распоров кольчугу и пробив мышцу. Кровь хлынула по руке, но ульфхеднар не обратил внимания. Он подхватил копье с земли, ловко поддев ногой, и метнул обратно. Копье вонзилось в грудь того, кто его бросил.

— Вот так! Получай! — крикнул Аудульф и снова бросился в бой.

Рядом с ним бился побратим Беляй. Дрался он не хуже Аудульфа, также яростно и ловко, завывая не менее жутко. Его оружием были два меча одновременно, щитом Беляй не пользовался. Он почти не рубил мечами, а колол. Ловко, точно, без лишних движений. Один укол — под мышку, где кольчуга не защищает. Второй — в горло. Третий — в пах. Четвертый — в глаз. Лехиты падали вокруг Беляя, даже не успевая понять, откуда приходит смерть.

— Хорошо работаешь, брат! — крикнул ему Аудульф, отбивая очередной удар.

— Еще бы! Учил-то меня ты, брат, — ответил Беляй, вытирая клинок о чей-то плащ. — Ты ранен! Побереги плечо, а то истечешь кровью раньше, чем мы их побьем.

* * *

Пока хирдманы сдерживали натиск на поляне, Рюкис с Дзидрой и их лесовики делали свое дело. Они не бились в общей свалке — они зашли с фланга, откуда лехиты не ждали. Там, в подлеске, среди папоротников и молодых березок, залегли лехитские лучники. Они стреляли по лагерю, и их стрелы уже убили троих викингов и ранили пятерых.

— Берем их, — шепнул Рюкис своим.

Они двинулись вперед — два десятка теней, совершенно бесшумных. Лесовики сегодня не надели кольчуг — только кожаные куртки, пропитанные воском, и взяли небольшие деревянные щиты, обтянутые кожей. Так удобнее двигаться в лесу — полностью бесшумно, даже трава под ними не шелестела.

Первого лучника Рюкис убил ножом. Он подошел сзади, левой рукой зажал ему рот, правой полоснул по горлу. Лехит дернулся, захрипел и затих. Рюкис опустил его на землю бесшумно, как мешок с мукой.

Второго убил Вецин. Молодой лесовик волновался, но рука его не дрогнула: нож вошел точно между ребер, в сердце. Лучник упал лицом в папоротник, даже не вскрикнув.

Третьего и четвертого уложили Даргис и Тайвис — близнецы, которые делали все синхронно, словно у них была одна душа на двоих. Они убили своих врагов одновременно, и два тела рухнули на траву с интервалом в долю секунды.

Пятый лехит, самый молодой, оказался проворнее. Он услышал шорох, обернулся и увидел над собой тень. Вскрикнув, он вскочил и бросился бежать, но Дзидра настиг его через три шага и ударил ножом в спину. Лехит упал лицом вниз и затих.

Шестой успел только обернуться на звук падающего тела товарища, и сразу трое земгалов метнули в него ножи. Враг выронил лук, удивленно уставившись на рукоятки ножей, неожиданно возникшие в его груди, и рухнул навзничь.

— Шесть, — сказал Рюкис, сосчитав тела. — Здесь только шесть. А где остальные? Я же насчитал двадцать.

— Ушли, — ответил Дзидра, не менее опытный следопыт, который, тем временем, успел осмотреть кусты с другой стороны. — Видели, как мы режем их товарищей, и сбежали в лес. Слиняли, как крысы.

— Догоним?

— Это вряд ли. Темно, лес незнакомый, рисковать не стоит.

— Значит, они вернутся к своим, — сказал Рюкис. — И расскажут, что тут произошло и сколько нас сидит в засаде. Тогда лехиты пришлют сюда больше людей. В таком случае, мы должны уйти сами.

Он свистнул коротко, как птица, и все лесовики собрались вокруг него.

— Отходим к лагерю. Но не прямо, а по дуге, с другой стороны. Ударим основным силам лехитов в спину, когда они пойдут на третий натиск.

Селоны с земгалами скользнули в темноту, оставив за собой шесть мертвых тел и лужи крови на папоротнике.

* * *

В лагере битва достигла своего пика. Лехиты прорвали строй хирдманов в двух местах — у южного костра и у северного края поляны. Теперь бой распался на десятки отдельных схваток: люди рубились один на один, двое на трое, сбивались в кучи, падали, вставали, снова рубились.

Ратибор дрался уже с седьмым по счету врагом. Он устал — руки дрожали, меч казался тяжелым, как бревно. Но воевода не останавливался. Он знал: если он упадет, дрогнут и другие. А если дрогнут другие, то все кончено.

Перед Ратибором очутился лехитский сотник — большой, грузный мужчина в богатой кольчуге, с мечом, украшенным серебряной насечкой. В его глазах была непоколебимая уверенность — он явно не раз побеждал в поединках.

— Сдавайся, северянин, — прошипел сотник на ломаном языке. — Князь Лешко милует тех, кто сдается.

— Варяги не сдаются! — ответил Ратибор и бросился на него.

Они обменялись ударами. Меч Ратибора скользнул по кольчуге сотника, не пробив, а меч сотника вонзился в щит воеводы и застрял там. Сотник дернул и… не смог вытащить. Тогда он отпустил меч и выхватил скрамасакс.

— Ты покойник! — взревел лехит, наступая.

— Ага, ходячий мертвец, — усмехнулся Ратибор.

Они сошлись вплотную, схватив друг друга за руки. Началась борьба — не мечами, а силой. Ратибор был чуть ниже ростом, но пошире в плечах. Он давил, напирал, пытаясь повалить врага на землю. Сотник упирался, его лицо побагровело от напряжения.

— Пока, пшек, — прошептал Ратибор и вдруг резко отпустил руки. Сотник по инерции полетел вперед, и воевода, пропустив его мимо себя, ударил ему ногой под колено. Сотник рухнул на песок, и Ратибор, не мешкая, вонзил ему клинок в шею.

— Вот так, — сказал он, вытирая меч о плащ убитого. — Передавай привет своим предкам.

В этот момент из леса, с фланга, ударили Рюкис и его лесовики. Они выскочили из темноты — сразу два десятка теней с короткими сулицами и саксами — и врезались в спину лехитов, которые теснили хирдманов у северного костра. Лехиты, не ожидавшие удара сзади, заметались. Кто-то пытался развернуться, кто-то сбежать, кто-то падал, пронзенный стрелой или ножом.

— Руби их! — заорал Сергей, увидев это. — Руби, они бегут!

И хирдманы, воодушевленные появлением подмоги, бросились вперед. Они рубили, кололи, топтали, давили. Лехиты, потерявшие командира и наткнувшиеся на неожиданное сопротивление, побежали. Сначала по одному, потом десятками, потом всей толпой. Они бежали в лес, бросая щиты, копья, мечи. Бежали в ужасе туда, откуда пришли час назад, уверенные в скорой победе.

Хирдманы гнались за ними до самой опушки, но Ратибор подул в рог — «Все ко мне!»

— В лес не ходить! — крикнул он. — Там они нас перебьют поодиночке. Возвращайтесь к кострам!

Люди остановились, тяжело дыша. У кого-то не было щита, у кого-то сломался меч, у кого-то из плеча торчала стрела. Но они выстояли и победили.

* * *

Битва затихла так же внезапно, как и началась. Последние лехиты скрылись в лесу, и на поляне остались только хирдманы, их раненые и убитые, да тела врагов, которых было чуть ли не в десятеро больше.

Ратибор, Сергей, Магни и Акке обошли лагерь, считая своих. Одиннадцать убитых. Двадцать восемь раненых — у одного пробито легкое, вряд ли выживет, остальные встанут на ноги через седмицу. Лехитов насчитали сто двадцать семь тел на поляне и еще шесть — в лесу, где их добили лесовики. Сто тридцать три убитых. Плюс восемь пленных, которых захватили живыми — троих взяли викинги Сергея, двоих — Рюкис, еще троих оглушил Беляй.

— Маловато, — сказал Аудульф, осматривая поле боя. — Их было гораздо больше, значит многие сбежали. И они унесли часть своих раненых.

— И убитых сколько-то унесли, — добавил Торир. — Видишь, крови много на траве? А тел нет. Где-то рядом у них обоз или лагерь, туда и отступили. Догоним?

— Пусть бегут, — сказал Ратибор. — Люди устали после битвы, а нам чужого не нужно. И наших павших следует похоронить, как положено.

С воеводой согласились все.

— Герасим! — немного запоздало кликнул Ратибор отрядного лекаря. — Займись ранеными, пока мы готовим почести мертвым.

Но ромею это указание и не требовалось — он уже промыл каким-то пахучим настоем плечо Аудульфа и перевязывал его, а остальные пострадавшие расселись или улеглись рядом в ожидании медицинской помощи. Помогали Герасиму отроки Мал, Окунь, Возгарь и Горыня, отлично заменившие в походе девушек-помощниц, потому как тоже обучались у ромея лекарскому искусству.

* * *

Рассвет только легким намеком обозначился над Западной Двиной. Небо на востоке чуть порозовело, туман, который поднялся от реки за ночь, уже начинал рассеиваться, постепенно открывая картину минувшей битвы.

Песок на поляне был усеян следами боя: вмятины от множества следов на песке, глубокие борозды от оружия, щитов и волочения тел убитых, темные пятна крови, которая уже успела впитаться в землю и стать черной. Костры догорали, рассыпавшись на серые кучи пепла. Вокруг валялись обломки копий, расколотые щиты, стрелы с обломанными древками.

Хирдманы сидели у потухших костров, перевязывали раны, чистили оружие, делили трофеи. Настроение было тяжелое, но победное. Смерть товарищей омрачала радость, но не убивала ее — все привыкли к потерям.

Дзидра сидел на камне, и Вецин, молодой лесовик, перевязывал ему плечо. Рана была неглубокая, не опасная.

— Хорошо ты дрался, — сказал Дзидра молодому, уже затягивавшему узел ему на руке. — Я видел, как ты двоих уложил.

— Троих, — поправил Вецин. — Я считал. А ты хорошо лехитов в лесу резал. Тихо, аккуратно. Я запомню, как надо.

— Отец меня научил, и ты учись, — улыбнулся Дзидра.

Рюкис сидел чуть поодаль, прислонившись к сосне, и смотрел на реку. Его лицо было спокойным, но в глазах застыла какая-то глубокая, древняя печаль. Он убил сегодня много человек, он не считал, сколько. Это была не первая его битва, но каждый раз после убийства он чувствовал эту пустоту — словно часть его души отлетала вместе с душой каждого убитого.

— О чем думаешь? — спросил его Ратибор, подходя.

— О том, что война никогда не кончается, — ответил Рюкис. — Мы убьем их сегодня, они убьют нас завтра. И так будет всегда.

— Может быть, — сказал воевода. — Но сегодня победили мы. А завтра — посмотрим.

Он сел рядом с лесовиком, вытащил из-за пояса флягу с медом, отпил и передал Рюкису. Тот тоже отпил — мед был сладким и терпким, с запахом вереска.

— Спасибо, что предупредил, — сказал Ратибор. — Если бы ты не нашел следы, лехиты могли бы застать нас врасплох. Мы потеряли бы больше.

— Я делал свое дело, — ответил Рюкис. — Ты делал свое. Мы живы. Этого достаточно.

Они немного помолчали, думая каждый о своем.

Но время не ждет и нужно было позаботиться о живых и о мертвых.

* * *

Убитых варягов и викингов решили отправить в последний путь тут же, в центре поляны. Пока одни занимались подготовкой к похоронам, другие сворачивали лагерь — наступал рассвет и скоро нужно будет отправляться в путь.

Погребальный костер возвели из смолистых сосновых бревен, уложенных колодцем — четыре яруса, каждый выше предыдущего. Внутрь насыпали сухого вереска, соломы и бересты. На верхний настил поместили воинов — плечом к плечу, как стояли они в последней битве. Головами на север, ногами на юг, чтобы душа устремлялась к вратам Вальхаллы или в Ирий, но при этом попирала врага.

По варяжскому обычаю из пленных выбрали пятерых самых целых, почти не пострадавших в схватке, чтобы сразиться с ними один на один и отомстить за павших товарищей. Троих Ратибор оставил для допроса.

Пятеро варягов вышли вперед, чтобы свершить правосудие. Лехитам разрешили облачиться в свои же доспехи и выдали оружие. Но красочным, как хотелось варягам, бой не удался — лехиты были настолько испуганы, что не нашли в себе сил сопротивляться достойно, поэтому их зарезали, как свиней, быстро и неинтересно.

По знаку Сергея, взявшегося исполнять роль годи-жреца, воины приволокли с края поляны еще и тела лехитов, убитых в ночном бою, — тех, кто пал, в том числе, и от рук покойников. Тела всех поверженных врагов уложили в ногах викингов, ничком, лицами в песок, руки связаны за спиной. На каждого павшего хирдмана приходилось по три-четыре трупа врага. Их раздетые догола тела касались пяток лежащих воинов — как знак того, что в Вальгалле побежденные будут служить опорой для победителей. Один из хускарлов, хриплым шепотом, пояснил молодым: «Пусть под ногами у наших будет не холодный камень или песок, а хребты врагов. Пусть каждый шаг в небесном чертоге отдается хрустом их костей».

Затем на грудь каждому погибшему хирдману положили по камню, извлеченному из речного дна — чтобы мертвец не возвращался назад, придавленный тяжестью прощания.

Тела павших облачили в доспехи, на головы водрузили шлемы. Руки их скрестили на груди, вложив в правую ладонь любимое оружие — меч, секиру или копье, дабы в ином мире воин не предстал безоружным, а в левую — кремень и огниво, чтобы сами могли зажечь себе путь в темноте.

Рядом поместили сосуды с едой и запечатанные рога с хмельным медом — для пиров у Всеотца-Одина и Перуна-Громовержца.

Когда последние приготовления свершились, Сергей вышел вперед. Сейчас он был только Храфном. Ветер трепал его длинные волосы цвета воронова крыла и черную рясу, в которую он переоделся для проведения обряда. Он воздел руки к востоку и запел — низко, тягуче, как гудение тетивы. Голос его перекрывал шелест речной воды.

Храфн призывал валькирий, перечисляя имена павших, и кликал каждой:

«Возьмите их! Они не бежали. Они пали, сражаясь, как герои, лицом к врагу».

Хирдманы, стоявшие вокруг погребального костра с обнаженными головами, вторили ему глухим рокотом.

Потом годи выпустил в небо двух воронов, пойманных заранее, и крикнул:

— Хугин и Мунин! Несите весть в Вальхаллу — идут герои!

Затем годи шагнул к костру. Он сорвал с запястья серебряный браслет и бросил на грудь одного из погибших. Вслед за ним каждый из хирдманов — от седого хускарла до отрока, впервые взявшего копье, — положил на погребальный костер свой дар: наконечник стрелы, пряжку, монету, клочок вражеского плаща.

После этого годи обратился ко всем павшим сразу, воздев руки к небу, где уже разгоралось утреннее солнце:

— Не лежать вам в сырой земле с червями, не гнить вам в болоте. Огонь поднимет вас выше сосен, а мы, живые, выпьем за вас из рогов, но не сейчас. Сейчас мы плачем молча, чтобы слезы не остудили ваш костер. Ступайте! Перун и Один ждут. Они уже отворили двери.

Все затихли, и в этом глубоком молчании, нарушаемом лишь тревожным криком чаек над рекой, годи поднес промасленный факел к сухой хвое, которой был переложен костер. Язык пламени лизнул сосну, заколебался, охнул — и вдруг взметнулся вверх, охватив весь погребальный помост сразу. Жар ударил по лицам живых, заставив их отступить на шаг.

Годи вновь заговорил — уже шепотом, но шепот его был слышен всем:

— Идите через искры, как через мост. Пусть каждый враг под вашими ногами станет ступенью. Пусть дым укажет дорогу. Мы не забудем ваших имен, пока сосны стоят на этом берегу.

Костер горел долго. Он гудел, плевался искрами в предрассветное небо, и в этом гудении мерещились боевые кличи. Дым, тяжелый от смолы, стлался сначала низко над песчаной поляной, потом взмывал вверх сплошным столбом, и в нем чудилось, как извиваются тела воинов, сбрасывая с себя бренную плоть. Старшие говорили, что чем выше поднимется дым, тем ближе будет душа к вратам Вальхаллы.

В завершение церемонии погребения годи торжественно произнес:

— Вы пали как воины. Перун встретит вас в Ирии, а Один — в Вальхалле. Там будут пиры и битвы вечные. А мы помянем вас медом и расскажем вашим семьям, что вы умерли с мечом в руке!

Когда от костра остались только алые угли, тлеющие, как раны самой земли, хирдманы подняли щиты и с грохотом ударили в них мечами и топорами — трижды, провожая шумом битвы тех, кто уже никогда не вернется в родные дома. Птицы с прощальным криком взлетели с сосен.

Поверх места сожжения насыпали каменный курган — невысокий, но широкий, чтобы путник, идущий по берегу, знал: здесь лежат те, кто умер с оружием в руках и враги их не знали пощады.

Кости лехитов, тех, что лежали у ног героев, не сгорели до конца. Их собрали и развеяли по ветру, чтобы ни один из врагов никогда не обрел покоя.

И долго еще над рекой стоял запах гари, смешанный с запахом ранних весенних трав, и только ветер разносил его над водой, унося последнюю память о кровавой сече.

* * *

Теперь настало время поговорить с оставшимися в живых пленными лехитами.

При их допросе присутствовали все командиры — воевода Ратибор, ярлы Храфн и Акке, хевдинг Магни, Аудульф, Беляй, Торир и еще несколько старших хирдманов.

Пленники сидели на земле, связанные по рукам и ногам, и дрожали то ли от холода, то ли от страха. Самый старший из них, с сединой в усах и бороде, попытался было держаться гордо, но когда Ратибор положил ему руку на плечо — тяжелую, в кольчуге — он затрясся мелкой дрожью.

— Кто вас послал? — спросил воевода тихо.

— Князь… князь Лешко, — ответил пленный, заикаясь. — Он велел проверить… подходы к полоцким поселениям…

— Ваш князь — разбойник и вор, который нападает на мирных людей. Сколько вас было?

— Двести… двести двадцать… Может, двести пятьдесят… Я не считал…

— Врешь, — спокойно сказал воевода. — Ты десятник. Ты должен знать.

Пленный замолчал, поджав губы. Тогда Ратибор кивнул Рюкису. Лесовик подошел, достал нож — короткий, кривой, с рукоятью из лосиного рога — и молча отрезал лехиту левое ухо. Тот заорал, но ярл зажал ему рот ладонью.

— Я спрошу еще раз. Сколько?

— Двести… двести восемьдесят! — выплюнул пленный вместе с кровью. — Нас было двести восемьдесят. Но тридцать остались в лесу — с обозом. На вас напало двести пятьдесят.

— Двести пятьдесят на полтораста, — усмехнулся Аудульф. — И проиграли. Хороши вояки!

— Лешко должен узнать об этом, — сказал Ратибор, разрезая веревки, стягивавшие руки пленного. — Мы уходим, а вам я дарю жизнь, чтобы вы рассказали своему князю, что бывает с теми, кто нападает на Полоцк и посягает на чужие земли!

Он велел развязать и остальных двоих.

— Бегите, и не забудьте рассказать обо всем своему князю!

Те побежали в лес, спотыкаясь и оглядываясь, как зайцы, удирающие от лисы.

— Зря, вздохнул Аудульф. — Лучше бы сделали их трэлями…

— Они воины, хоть и плохие, — ответил Ратибор. — Трэли из них выйдут негодные.

* * *

Через час лагерь был окончательно свернут. Драккары, которые всю ночь стояли на якорях в двух шагах от берега, снова были загружены доспехами, оружием, провизией. Раненых уложили на дно кораблей, подстелив им мягкие плащи и шкуры. Трофеи — ценности, доспехи и оружие — погрузили в трюмы.

Ратибор в последний раз обошел поляну. Он смотрел на следы битвы, на темные пятна крови, на примятую траву и подумал о том, как хрупка жизнь человека. Еще вчера здесь смеялись и пели, а сегодня уже провожали в последний путь нескольких из них. Но такова судьба воина. Лучше умереть в бою, чем состариться в постели, забытым всеми.

— Пора, — сказал он, поворачиваясь ко всем. — По кораблям.

Хирдманы начали заходить в воду, толкая драккары на глубину. Вода была по-весеннему холодной, но никто не жаловался. Когда кили оторвались от дна, люди запрыгнули на борт и взялись за весла.

Рюкис стоял на корме второго корабля воеводы Ратибора — того самого, на котором плыли все лесовики. Он смотрел на берег, на лес, на ту самую опушку, откуда прошлой ночью выбежали лехиты. И ему показалось, или в чаще действительно мелькнула чья-то тень? Он прищурился, вглядываясь. Но тень исчезла.

— Что там? — спросил Вецин, стоявший рядом.

— Ничего, — ответил Рюкис. — Просто лес.

Он отвернулся и посмотрел вперед, туда, где раскинулась во всю ширь Западная Двина, ведущая к морю, а оттуда — дальше, к неизведанным берегам.

Ветер надул паруса и весла поднялись из воды. Шесть драккаров, легкие и быстрые, как морские змеи, скользнули по течению, оставляя за собой только расходящиеся круги и воспоминание о ночной битве.

* * *

Той же ночью, когда драккары уже скрылись из виду, на поляну, где стоял лагерь, вышли люди. Их было около сорока — те самые лехиты, которые не участвовали в нападении. Они несли носилки с ранеными, мешки с трофеями, которые успели собрать после бегства. Их командир, молодой княжич по имени Собеслав, племянник Лешко, подошел к тому месту, где лежало больше всего тел его убитых воинов.

— Сто пятьдесят семь убитых, — доложил ему единственный оставшийся в живых десятник. — Тех, кого нашли здесь и тех, кого не досчитались — это пропавшие. Может, в лесу где лежат или сбежали и сгинули. И сорок два раненых, которые не смогут драться еще долго.

Собеслав молчал. Его лицо, красивое и юное, было бледным в свете факелов.

— Дядя не простит мне этого поражения, — сказал он наконец. — Двести пятьдесят человек против полутора сотен — и мы проиграли. Он казнит меня.

— Не казнит, — ответил десятник, вздохнув. — Ты — его племянник.

— Тем хуже, — горько усмехнулся Собеслав. — Он ждет от меня побед, а не позора.

Княжич повернулся и посмотрел в ту сторону, куда ушли драккары. Вода была черной и пустой.

— Они вернутся? — вдруг спросил он.

— Кто?

— Полоцкие.

— Не знаю, княжич, — пожал плечами воин. — Может быть, вернутся. А может быть, нет. Но если вернутся — мы все равно не готовы, нас мало. Надо возвращаться.

— Нет! Мы будем ждать и будем готовы, — отрезал Собеслав. — Обязательно будем. Я им этого не прощу! Я буду резать их, как баранов, пока всех не перережу! Клянусь!

Княжич махнул рукой, и отряд двинулся в лес, унося своих убитых и раненых. Факелы мерцали между сосен, как блуждающие огоньки, и через минуту их тоже не стало видно.

Лес снова затих. Только ветер шелестел в кронах, да где-то далеко кричала сова, то ли плача по убитым, то ли предвещая новые битвы.

А на берегу, на мокром песке, остались следы — полоцкие и лехитские. И эти следы, принесенные ветром, рассказывали историю, которую не забудут ни река, ни лес, ни люди, которые придут сюда через год, через десять лет, через столетие.

Историю о том, как шесть драккаров с полутора сотнями варягов и викингов пристали к берегу Западной Двины на одну ночевку, и как эта ночь стала для них не просто ночлегом, а битвой, победой и памятью на всю жизнь.