Медицинский кабинет отеля «Кром» пах свежей выпечкой. И это заслуга поварих, которые двадцать минут назад принесли жестяной поднос с пирожками, ещё горячими, с вишнёвым вареньем. Варенье было настоящее, из стеклянных банок, найденных в подвале гастронома на соседней улице. По нынешним меркам — деликатес.

Олег Петрович сидел за своим столом — широким, бывшим администраторским — и дул на кружку с чаем. Очки запотели. Он снял их, протёр и водрузил обратно.

Напротив, на разномастных стульях, сидели Вера и Рейн. Точнее, Марина. Олег Петрович упорно звал Марину Мариной, хотя она каждый раз поправляла.

Вера держала кружку обеими руками, грея ладони. Она ещё не отошла от шока после речной прогулки, но делала вид, что всё в порядке. Взяла пирожок, надкусила, но без энтузиазма.

Петрович уже давно заметил, что Вера ест мало. Не из-за диеты, а от тревоги. Тревога у неё была хронической, как и у всех нормальных людей после конца света. У ненормальных, вроде Алексея Иванова, тревоги не было. Зато были навыки тридцатого уровня и по дрону-убийце на каждый чих.

— Слушайте, — Олег Петрович поставил кружку и потянулся к третьему пирожку, — а ведь ещё неделю назад у нас даже перевязочного стола нормального не было.

Рейн чуть дёрнула уголком рта. Для неё это было эквивалентом хохота.

— А сейчас? — продолжил он, откусывая пирожок. — Три полностью обустроенных палаты. Инфекционный бокс. Реанимация! Дефибрилляторы, кислородные концентраторы. Даже УЗИ-аппарат, пускай он и не нужен, — всё равно есть и работает. Когда Борис притащил его на плече, я чуть не прослезился. Серьёзно.

— Вы прослезились, — спокойно поправила Вера. — Я видела.

— Это от пыли. Аппарат был пыльный.

— А я думала, что от смеха, — фыркнула Марина. — Когда этот бугай поймёт, что любой предмет можно переслать через Хранилище и не таскать на горбине?

— Боря хороший, — заступилась Вера. — И добрый. И жизнь мне спас… несколько раз.

Она с содроганием вспомнила, как чуть не захлебнулась, но Борис в боевом костюме вытащил её на берег.

— Алхимический кабинет тоже заработал нормально, — продолжил Олег Петрович. — Регулярные зелья малого исцеления, слабые обезболивающие, базовые антисептики. Пока ничего сложного, но стабильно. Каждое утро — четырнадцать склянок на полке. И это, считай, чисто ради практики и опыта. С облучателем Алексея мы настоящую медицинскую революцию устроим! Алхимики придумают, он скопирует и растиражирует! Лайфхак!

Марина сидела с кружкой зелёного чая. Кроваво-красные волосы были собраны в короткий хвост, а карие глаза, обычно холодные и настороженные, сейчас выражали что-то вроде… спокойствия. Не расслабленности. Рейн вообще никогда не расслаблялась. Но спокойствия — да.

Она выглядела обычной медсестрой. Строгой, неулыбчивой, но обычной. Не грозной воительницей, в чьих жилах кипела магия крови, а женщиной, которая полчаса назад аккуратно маркировала пробирки, подписывая каждую мелким, педантичным почерком.

— Результаты анализов группы, вернувшейся с рейда из Дедовска, готовы, — сказала Рейн. — Двенадцать образцов. Патогенов не выявлено. Паразитарных маркеров нет. Уровень кортизола повышен у троих, но это в пределах нормы после боестолкновения. В общем, всё сходится с результатами вашей «Диагностики», вы зря переживали. Рекомендую назначить ребятам отдых и усиленный паёк.

— Вот это я понимаю, — Олег Петрович довольно кивнул. — Марина, ваш навык — это золото, вы понимаете? Чистое золото.

Рейн промолчала, но на скулах проступил едва заметный румянец.

— А Костоправ ваш, — Петрович крякнул и пошевелил плечами, демонстрируя подвижность, — у меня ведь поясница не разгибалась толком с апреля. Грыжа, защемление, весь букет. Этот лысый медведь взял меня за шкирку, положил на стол и за тридцать секунд — хрусть, хрусть, хрусть — три позвонка на место. Я думал, он меня пополам сломает. А потом встал и впервые за полгода смог наклониться завязать шнурки. Шнурки, Марина! Я забыл, как это — завязывать шнурки без слёз.

— Он хороший специалист, — коротко ответила Рейн. — Грубый, но точный. Как хирургический молоток.

— Именно! — Олег Петрович откинулся на спинку стула и обвёл кабинет удовлетворённым взглядом. Стеллаж с препаратами. Стол для процедур. Лампа дневного света. Даже плакат с анатомией скелета на стене, который Вера где-то раздобыла и повесила, потому что «в медкабинете должно быть по-медицински». — Жизнь-то налаживается!

— Сплюньте, — тут же сказала Вера.

Олег Петрович поднял кружку и замер.

Входящее сообщение.

От кого: Варягин.

Текст: Иванов ранен. Состояние критическое. Без сознания. Несём к вам. Две минуты.

Петрович поперхнулся и тут же переключился с мессенджера на голосовой канал через «Соту-2»:

— Характер повреждений?

Нет ответа. Несколько секунд напряжённого ожидания. Плохо, ой, плохо… Варягин не задумывается перед ответами — он говорит сразу или не говорит вообще.

— Мутация, — сказал он наконец. — Спонтанная. Он начал… превращаться. Процесс остановился, но он потерял сознание. Состояние нестабильное.

Пирожок с вареньем упал из руки Веры на тарелку.

Олег Петрович медленно, почти церемониально вытер губы салфеткой. Сложил её вдвое. Положил рядом с кружкой.

— Готовим реанимацию, — сказал он негромко, но так, что обе девушки вскочили одновременно. — Живо!

* * *

Каталка неслась по коридору первого этажа. Колёса шелестели по ковровой дорожке. Её толкал Костоправ — обеими лапищами. Лысая голова блестела от пота, челюсть сжата. Он отлично понимал, что если лидер фракции умрёт… то и фракция вряд ли продержится долго.

На каталке лежал Алексей Иванов. Глаза закрыты. На бледном лице засохшие потёки крови из носа и рта. Грудная клетка поднималась и опускалась — рвано, с хриплым присвистом на выдохе.

Искра бежала рядом. С неё слетел весь эпатаж, весь сарказм. Осталась просто испуганная двадцатилетняя девчонка с размазанной тушью на мокрых щеках.

— Быстрее! Пожалуйста, быстрее! Он холодный, он совсем холодный, потрогай, он как лёд!

За каталкой шли Варягин и Ершов. Паладин — широким строевым шагом, сжав губы в прямую линию. Полицейский — чуть позади, но с таким же напряжением на лице.

Олеся семенила следом, прижав к груди полупрозрачную летучую мышь, чьими глазами только что смотрела, добывая заветный росток. Зверёк притих и не вякал, будто тоже понимал серьёзность момента. Глаза у девочки были огромные, красные, нижняя губа прикушена до белых отметин.

— Олеся, — Варягин обернулся на ходу, — тебе сюда нельзя.

— Пап…

— Это не обсуждается. Иди к тёте Ире, к ребятам. Сейчас же.

— Но Лёша…

— Лёша справится. Иди, — его ладонь на мгновение легла ей на макушку. — Ну? Кру-гом!

Олеся сглотнула, крепче прижала Лунную Тень и побежала назад по коридору, шлёпая кроссовками. Мики поворчал и бросился следом, как верный телохранитель.

Двери реанимации распахнулись.

* * *

Олег Петрович стоял перед операционным столом уже одетый.

Медицинский халат. Одноразовые перчатки. Хирургическая маска на лице. На голове налобный фонарь.

Вера, тоже в перчатках и маске, раскладывала набор инструментов на столике. Рейн готовила пробирки для экспресс-анализов, если понадобятся.

Над операционным столом горели хирургические лампы на штативах, питающиеся от энергетических кристаллов, а не от общей сети. На случай перебоев.

— Сюда! — скомандовал Петрович.

Костоправ подкатил каталку.

— На три, — сказал он басом. — Раз, два, три.

Он подхватил Алексея под мышки, Варягин взялся за ноги. Искра придержала голову. Перенесли на стол, уложили ровно. Голову на валик.

Олег Петрович уже наклонился над пациентом. Пальцы легли на сонную артерию. Пульс… Он нахмурился и переложил пальцы. Переложил снова.

— Что за…

Активировал «Диагностику», но она не выдала результаты сразу, будто задумалась или зависла. Такое впервые.

Кожные покровы — бледные, с сероватым оттенком, покрыты мелкой испариной. Температура на ощупь — снижена. Дыхание — поверхностное, двадцать шесть-двадцать восемь вдохов в минуту. Капиллярный ответ — надавил на ноготь, отпустил — возврат цвета через четыре секунды. Плохо. Периферическая перфузия нарушена.

С пульсом что-то странное. Он двойной. Два толчка в быстрой последовательности, потом пауза, потом снова два. Словно сердце заикалось.

— Варягин, — не оборачиваясь, бросил Олег Петрович, — коротко. Что произошло?

Паладин отошёл к дверям. Его лицо потемнело, седые виски были мокрыми.

— Управлял дронами с крыши. Мы были рядом. Внезапно упал. Начались конвульсии. Потом… — он сделал паузу. — У него начали расти когти. Вытягивались пальцы. Кожа на руках покрылась чешуёй. Челюсть стала деформироваться — вперёд, как у зверя. Зубы выпали, на их месте выросли клыки.

Олег Петрович приподнял бровь.

— Что-то новое… — пробормотал он, осторожно приоткрывая рот Алексея. Зубы на месте. Нормальные. Нет, не совсем, — клыки чуть длиннее и острее, чем помнил Олег Петрович. Дёсны тёмно-красные, следы недавнего кровотечения.

— Я применил «Изгоняющий Свет», — продолжил Варягин. — Несколько раз, много. Что-то тёмное его держало, будто накачивало. Не знаю. Мне удалось это изгнать. Мутации пошли обратно. Он сам боролся, сам себя тянул обратно. Потом обмяк.

— Мы же приняли Систему, — подала голос Рейн. — Она должна защищать нас от мутаций. Разве нет?

Олег Петрович не ответил. Он отвёл веко Алексея, посветил фонарём. Правый зрачок сузился — хорошо. Левый — с задержкой, на полсекунды позже.

Из динамика, закреплённого на стене, раздался голос.

— Доктор Олег Петрович.

Все затихли. Голос принадлежал андроиду.

— Прометей?

— Подтверждаю. Я зафиксировал критическое изменение жизненных параметров Создателя в реальном времени. Частота сердечных сокращений, артериальное давление, электрическая активность мозга — всё вышло за пределы нормы одновременно, в 16:42:07. Триггерным событием послужило физическое взаимодействие лианы «Семени Морвейга» пятьдесят третьего уровня с боевым дроном «Пессимист-2» в тот момент, когда Создатель находился в режиме прямого нейроинтерфейса. Характер воздействия — неизвестен. Канал данных между дроном и моим ядром был разорван за 0,3 секунды в момент потери сигнала.

— Растение, — процедил Варягин. — Так это оно виновато?

— Я готов оказать любую необходимую информационную и техническую поддержку, — завершил Прометей. — Телеметрия жизненных показателей Создателя ведётся непрерывно через его персональное оборудование. Данные доступны по запросу.

— Принял, — буркнул Олег Петрович. — Не отключайся.

Он выпрямился и посмотрел на Варягина. Потом на Ершова, привалившегося к дверному косяку. Потом на Искру.

— Все трое — за дверь.

— Нет, — мотнула головой Искра. — Я остаюсь.

— Девочка…

— Я. Остаюсь.

Олег Петрович посмотрел на Варягина. Тот шагнул к Искре, положил руку ей на плечо.

— Пойдём, Аня.

— Не смейте! — она попыталась вырваться.

— Ты мешаешь, — сказал Петрович просто.

Эти два слова сработали лучше, чем любые уговоры. Искра дёрнулась, как от удара, посмотрела на неподвижное тело на столе. Её подбородок задрожал.

— Если… — она сглотнула. — Если он…

— Он справится, — Варягин чуть сжал её плечо. — Он всегда справляется. А если нет, мы ему здесь всё равно не поможем. Пойдём.

Он вывел её. Ершов ушёл следом, тихо притянув дверь.

В реанимации остались пятеро: Олег Петрович, Вера, Рейн и Костоправ. И пациент.

— Костоправ, встань у двери, — распорядился Олег Петрович. — Никого не впускать. Если потребуется, присоединишься.

Костоправ кивнул. Встал, скрестив руки на необъятной груди.

— У меня «Диагностика» не работает, — рассеянно сказала Вера.

— Работаем без неё, — отрезал военврач. — Вера, физраствор и сосудистый доступ. Марина, образец крови — полный анализ. Действуем.

Вера уже тянулась к инфузионной стойке. Рейн ввела иглу шприца в вену на сгибе локтя Алексея. И тут навык всё же сработал. Олег Петрович отвлёкся, читая данные.

Активирован навык: «Диагностика»

Пациент: Алексей Иванов

Статус: Критический

Диагноз: Обширные мутагенные изменения организма. Температура ядра тела: 34,8 °C (пониженная). Частота сердечных сокращений: аномальная, двойной ритм. Артериальное давление: 170/115 — повышено критически. Насыщение крови кислородом: 187% — выше нормы.

Петрович развернул данные полностью. Прочитал… понял, что уже несколько секунд стоит с открытым ртом. Понял, что это нужно видеть. И запустил новый навык, который получил за двенадцатый уровень.

Олег Петрович активировал навык: «Анатомическая визуализация».

Сорок единиц маны ушли одним толчком. Над операционным столом вспыхнула голограмма. Трёхмерная, детализированная, полупрозрачная модель внутренних органов Алексея Иванова развернулась в воздухе. Зелёное поле — мягкие ткани. Белое — скелет. Алые и голубые нити — кровеносная система. Фиолетовые — нервные пути. Каждый орган можно было рассмотреть, каждый сосуд, каждый позвонок.

Олег Петрович увидел то, о чём только что прочёл.

— Матерь Божья… — прошептала Марина.

Вера, уже готовившая капельницу, подняла глаза на голограмму. Пакет с физраствором выскользнул из пальцев и плюхнулся на пол.

— Это… — она прижала ладонь ко рту. — Олег Петрович, это же…

— Вижу, — отрезал он.

В грудной клетке Алексея Иванова билось два сердца.

Левое — его родное, анатомически верное, в привычном месте за грудиной, чуть сместившееся влево. Правое — новое, меньше, расположенное ниже и правее, прямо под рёбрами, рядом с печенью. Оно сокращалось в том же ритме, что и первое. Синхронно, два удара подряд. От него отходили собственные сосуды, толстые, пульсирующие, врезающиеся в существующие артериальные стволы новыми ветками.

Но это было только начало.

Рёбра. Олег Петрович прищурился на белое свечение скелета и подавил нецензурное слово. Грудная клетка Алексея… срослась. Не так, как срастается после множественного перелома — с мозолями, с неровностями. Нет. Рёбра буквально слились друг с другом в передних отделах, образовав сплошной панцирь вокруг обоих сердечных мешков.

— Защита, — хрипло сказал Костоправ. — Камера для сердец. Природная бронепластина.

— Спасибо, я вижу, — сухо ответил Олег Петрович.

Он приблизил, чтобы изучить скелет изнутри. Выбрал бедренную кость. Под кортикальным слоем, в губчатой сердцевине, угадывалась какая-то решётка. Слишком ровная. Слишком геометрическая.

— Что за чёрт… — пробормотал врач, разворачивая фрагмент.

Внутри кости, там, где у нормального человека рыхлая, пористая ткань, голограмма показывала ровные ряды крошечных шестиугольных ячеек. Как соты.

— Марина, идите сюда. Скажите, что мне это мерещится.

Рейн подошла, прищурилась.

— Не мерещится, — тихо сказала она. — Я вижу то же самое.

— Так вообще бывает? — голос Веры дрогнул.

— Не бывает, — отрезал Олег Петрович. — Так не бывает ни у людей, ни у животных. Это… — он осёкся, подбирая слово, — это инженерия, а не биология.

Рейн поставила пробирку на столик. Её руки не дрожали. Голос тоже не дрожал, но Олег Петрович заметил, как она непроизвольно отступила на полшага от стола.

— И как мы будем лечить это? — спросила она, глядя на два бьющихся сердца. — Удалять?

— Для начала нужно стабилизировать пациента, — ответил Олег Петрович жёстко, возвращая голограмму в общий вид. — Марина, анализ крови?

Рейн моргнула, посмотрела на свою пустую руку. Снова взяла пробирку, поднесла к глазам. Активировала навык «Анализ крови».

— Гемоглобин — двести двенадцать граммов на литр, — произнесла она через несколько секунд. — Это почти полуторная норма. Эритроциты — восемь и два миллиона на микролитр. Лейкоциты — двадцать девять тысяч. Тромбоциты — шестьсот семнадцать. Формула сдвинута резко влево. СОЭ — шестьдесят два.

— Шторм, — кивнул Олег Петрович. — Организм воюет сам с собой. Воспалительный ответ. Вера — капельница, быстро. Физраствор, объём — пятьсот миллилитров, медленная инфузия. Параллельно — инфузионный регенератор, шприцевое введение. Марина — нейростабилизатор внутривенно. Нужно стабилизировать гемодинамику, пока организм не пошёл вразнос.

Через полминуты капли физраствора побежали по прозрачной трубке. Рейн уже набрала нейростабилизирующий раствор в шприц. Отмерила дозу, выгнала воздух.

Олег Петрович достал из контейнера шприц-тюбик с инфузионным регенератором — мерцающей жидкостью, системным препаратом.

И остановился.

Перед глазами вспыхнуло алое системное окно.

ВНИМАНИЕ! Персональное уведомление!

Обнаружен активный процесс артефактной трансформации в организме пациента.

Идентификация: Артефакт «Кайрос» (режим «Абсолютная Абсорбция»).

Ваши действия могут вступить в конфликт с текущим процессом и нанести пациенту прямой вред!

Настоятельная рекомендация: не вмешиваться до завершения артефактного цикла.

Расчётное время завершения: неизвестно.

Олег Петрович уставился на сообщение. Мысленно выругался.

— Стоп! — скомандовал он.

Вера и Рейн замерли одновременно. Рейн — с иглой у руки Алексея. Вера — с рукой на зажиме капельницы.

— Олег Петрович?

— Остановитесь, — он осторожно положил неиспользованный шприц-тюбик обратно в контейнер. — Система запрещает вмешательство. Работает артефакт. Пишет, что мы можем навредить.

Девушки, похоже, не видели красное окно. Непривычно. Система обычно позволяет видеть уведомления соратникам. Но тут персональное. Наверняка всё дело в «Кайросе» и таинственности вокруг него. И хорошо. Потому что Рейн про артефакт не знает, и незачем ей узнавать раньше, чем разрешит Алексей.

— Подтверждаю, — отозвался динамик. — Витальные показатели Создателя, несмотря на аномальные значения, демонстрируют устойчивую положительную тенденцию. Рекомендую следовать указаниям Системы.

Олег Петрович посмотрел на голограмму, которая продолжала светиться над операционным столом.

— Убираем капельницу, — хмуро сказал он. — Наблюдаем. Не трогаем.

Первые две минуты ничего не менялось. Алексей лежал неподвижно, дышал неглубоко, пульс постукивал в двойном ритме. Вера стояла справа, сцепив руки, и шептала то ли молитву, то ли алгоритм экстренной реанимации.

А потом началось.

Новое сердце вдруг сбилось с ритма. Олег Петрович вскинулся к голограмме. Удар, пауза, два быстрых удара, длинная пауза, расширение…

— Фибрилляция? — Вера метнулась к дефибриллятору.

— Стоять! — Олег Петрович вскинул руку. — Система сказала не трогать. Пока что доверяем и смотрим.

Правое сердце затрепетало на голограмме, его стенки задрожали мелкой, хаотичной дрожью — фибрилляция! У Олега Петровича рефлекс военврача орал во весь голос: дефибриллятор, разряд, триста джоулей, немедленно! Но он стоял, стиснув зубы, и смотрел.

Левое сердце продолжало биться. Ровно, мощно, как метроном. Словно ему плевать на агонию соседа.

А потом правое сердце стало сдвигаться.

Вера ахнула. На голограмме было отчётливо видно: правый орган медленно, по миллиметру начал мигрировать. Влево. Вверх. К средостению, туда, где билось первое сердце. Сосуды, которые его питали, не рвались, а перестраивались на ходу: растягивались, меняли угол вхождения, врезались в грудную аорту по-новому. Будто невидимый хирург с бесконечным терпением реконструировал всю сосудистую архитектуру в реальном времени.

— Оно двигается к левому… — выдохнула Рейн.

— Вижу.

Над голограммой замерцали строки системных уведомлений. Олег Петрович читал их, чувствуя, как стынут пальцы в перчатках.

Артефактный процесс: фаза 1 — «Интеграция кардиоструктур».

Вторичный кардиомиоцитный массив мигрирует к первичному органу.

Анастомозирование коронарных сосудов: 12%… 19%… 27%…

Два сердца сближались на голограмме. Стенки правого начали сливаться со стенками левого. Не наваливались, не наслаивались, а просто вплетались. Кардиомиоциты правого органа врастали в миокард левого, удлиняя мышечные волокна, утолщая стенку.

— Боже, — прошептала Вера, — они соединяются.

Процесс занял четыре минуты и выглядел на голограмме как замедленная анимация из учебника по эмбриологии, прокрученная назад и вперёд одновременно. Правый желудочек правого сердца слился с правым желудочком левого — камера расширилась, миокард уплотнился. Левый желудочек правого сердца, самый маленький, был поглощён последним: его стенки распались на волокна, и каждое волокно вплелось в межжелудочковую перегородку, утолщив её вдвое.

Коронарные артерии — и старые, и новые — перестроились в единую разветвлённую сеть. Капилляры росли, захватывая каждый квадратный миллиметр увеличившегося миокарда.

Интеграция кардиоструктур: 100%.

Результат: единая кардиоструктура повышенной производительности.

Объём ударного выброса: 215 мл (норма: 70 мл).

Частота сокращений в покое: 38 уд/мин (норма: 60–80).

Толщина миокарда левого желудочка: 22 мм (норма: 7–11 мм).

Минутный объём кровообращения: +220% от нормы.

Устойчивость к ишемии: рассчитать невозможно (выходит за шкалу).

Пульс Алексея выровнялся. Вместо рваного двойного ритма — глубокие, мощные одиночные удары. Реже, чем у нормального человека. Тяжелее. Как удары кувалды.

Следующей перестраивалась грудная клетка. Идея камеры хороша только в качестве сиюминутного ответа на угрозу. Для реальной жизни это проблема, а не апгрейд.

Сросшиеся рёбра начали разделяться. Линии разлома шли точно по межрёберным промежуткам, как по расчерченным лекалам. Костная ткань расщеплялась, оставляя чистые, ровные края. Но сами рёбра не становились прежними. Они менялись. Олег Петрович увеличил голограмму и охнул от чисто профессионального потрясения.

Микроструктура кости перестраивалась на атомарном уровне. Гаверсовы каналы — те самые крошечные тоннели, по которым в нормальной кости проходят сосуды и нервы, — увеличивались в диаметре, а стенки вокруг них уплотнялись. Между каналами сохранялась ячеистая структура. Крошечные гексагональные соты, каждая размером с эритроцит, заполненные минерализованным матриксом. И он прямо сейчас уплотнялся слой за слоем, становясь ещё совершеннее.

— Смотрите, — выдохнула Рейн, тыкая пальцем в голограмму. — Соты остаются и… достраиваются…

— Достраиваются, — эхом повторил Олег Петрович. — Предыдущая версия служит каркасом для новой.

— Как опалубка под бетон, — одобрил Костоправ.

— Примерно.

Поверх минерализованных стенок откладывались дополнительные слои — органоминеральный композит с молекулярными связями, каких Олег Петрович никогда не встречал ни в одном учебнике гистологии.

Артефактный процесс: фаза 2 — «Перестройка остеоструктуры».

Доработка существующей гексагональной остеоматрицы.

Плотность костной ткани относительно обычной человеческой нормы: 340%… 720%… 1140%…

Прирост относительно исходной авторской архитектуры: +280%.

— Авторской? — переспросила Вера.

— Похоже, наш инженер сам приложил руку к созданию этой красоты, — сказал Олег Петрович, наклонившись к развёрнутому фрагменту голограммы. — Это больше не кость, а биологический аналог углепластика. У меня на спецоперации осколок застрял в бедре, и кость не треснула. Повезло. А у нашего Лёши «повезло» теперь — штатный режим.

Рёберные дуги завершили разделение. Между ними остались нормальные промежутки — достаточные для дыхательных экскурсий, для межрёберных мышц. Но каждое ребро теперь было шедевром биоинженерии с фантастической прочностью. Хрящевые участки, соединяющие рёбра с грудиной, наполнились эластичной тканью — гибче прежнего. Грудная клетка должна была стать и несокрушимым доспехом, и пружиной одновременно.

Рейн не отрывала взгляда от голограммы. Её глаза метались от сердца к рёбрам, от рёбер к позвоночнику, где тоже уже что-то менялось.

Позвоночник. Тридцать три позвонка Алексея вспыхнули белым один за другим — снизу вверх, как зажигающиеся лампочки. Каждый позвонок проходил ту же трансформацию: губчатая кость внутри тела позвонка заменялась гексагональной матрицей. Межпозвоночные диски — хрящевые прокладки, которые у половины человечества к сорока годам высыхают и грыжатся, — разбухли. Олег Петрович видел, как пульпозное ядро каждого диска регенерировало, наполняясь прозрачной, плотной жидкостью. Фиброзные кольца утолщались.

— Его позвоночника хватит на двести пятьдесят лет, — одобрительно сказал Костоправ. — Этим дискам износу не будет.

Волна трансформации прокатилась по всем костям организма, доводя до совершенства то, что начал Алексей.

Перестройка остеоструктуры: 100%.

Прочность на сжатие: ×11,4 от нормы.

Прочность на изгиб: ×9,6.

Прочность на растяжение: ×6,8.

Резистентность к огнестрельным боеприпасам пистолетного калибра: высокая.

Резистентность к боеприпасам автоматных калибров: низкая (без брони).

Масса скелета: +11% от исходной (компенсируется приростом мышечной массы).

— Так, — Рейн выдохнула. — Кости. Сердце. Что дальше?

Дальше была кровь.

Артефактный процесс: фаза 3 — «Оптимизация гемопоэтической системы».

Голограмма сместила фокус на внутренность длинных костей, и Олег Петрович увидел красный костный мозг Алексея Иванова не как аморфную массу, а как полноценную фабрику. Стволовые клетки делились с безумной скоростью: новые эритроциты выбрасывались в кровоток десятками тысяч в секунду, но они были другими. Крупнее обычных, с утолщённой мембраной и — Олег Петрович сощурился на системную подсказку — с молекулами гемоглобина, несущими не четыре, а шесть кислородных мест связывания.

— Шесть субъединиц, — он проговорил вслух, не вполне веря. — Гемоглобин с шестью гемовыми группами. Такого в природе нет. Нигде.

Каждый эритроцит способен нести в полтора раза больше кислорода. При том количестве красных клеток, которое уже показывал анализ Рейн, получалось…

— Он сможет задерживать дыхание минут на двадцать, — пробормотал Олег Петрович. — Минимум.

Кровеносные сосуды менялись следом. Эндотелий — внутренняя выстилка артерий и вен — уплотнялся, становился эластичнее. Мышечный слой артериальных стенок утолщался. Мелкие капиллярные сети в мышцах конечностей разрастались, удваивая площадь газообмена.

Оптимизация гемопоэтической системы: 100%.

Гемоглобин шестисубъединичный («гем-VI»): уникальный белок, не встречающийся в природе.

Эффективность транспорта кислорода относительно нормы: +185%

Устойчивость к кровопотере: критический порог сдвинут с 30% до 55% ОЦК.

Скорость свёртывания: ×3,1 от нормы.

Устойчивость к ядам и токсинам (печёночный клиренс): +160%

Вера стояла, обхватив себя руками, будто ей было холодно. Она не произнесла ни слова за последние четыре минуты. Просто смотрела на голограмму. На то, как тело человека, которого она столько раз лечила, превращалось в нечто иное.

— Нервная система, — сказал Олег Петрович. — Смотрите.

Схема нервных путей начала полыхать.

Артефактный процесс: фаза 4 — «Нейрооптимизация».

Миелиновые оболочки нервных волокон — те самые изоляторы, которые определяют скорость передачи импульса по нервам, — утолщались. Не на процент, не на два. Олег Петрович видел, как слой миелина вокруг магистральных нервных стволов — седалищного, срединного, лучевого, малоберцового — нарастает, уплотняется, приобретает многослойную структуру.

— Скорость нервной проводимости растёт, — прокомментировал он. — Сейчас у него норма — примерно двести метров в секунду по двигательным нервам. Значительно выше, чем у нормального человека. А будет…

Скорость проведения импульса по моторным нервам: 512 м/с (норма: 80–120 м/с).

Латентность простой двигательной реакции: 22 мс (норма: 200–250 мс; тренированный спортсмен: 120 мс).

— Пятьсот двенадцать⁈

— Что это значит? — спросил Костоправ от двери.

— Это значит, что его рефлексы теперь быстрее, чем у любого человека на планете, — ответил Олег Петрович. — Его тело будет реагировать на опасность раньше, чем сознание успеет сформулировать мысль. Впрочем, с учётом общей перестройки мозга… Думаю, у него будет эффект замедленного времени.

— Удобно, — одобрил Костоправ.

В головном мозге тоже происходили перемены, хотя голограмма показывала их менее наглядно. Эту часть тела Алексей и без того успел неплохо прокачать. Плотность синаптических связей в лобных долях возрастала. Гиппокамп — центр памяти — чуть увеличивался в объёме. Мозжечок, отвечающий за координацию, обрастал дополнительной сетью нейронов.

Олег Петрович присмотрелся. Зрачки Алексея на голограмме слегка изменили геометрию. Сетчатка обрастала новым слоем палочек. Пробежали цифры:

Расширение видимого спектра: −12%/+18% (захват ближнего ИК-диапазона).

Острота зрения в сумерках: ×2,4.

Аккомодация: автоматическая, нейроконтролируемая.

— Он теперь видит почти в полной темноте, — констатировал Олег Петрович. — И, кажется, читает тепловые следы. Не как тепловизор, но что-то близкое.

Нейрооптимизация: 100%.

Плотность синапсов в префронтальной коре: +94%.

Объём рабочей памяти: ×2,8 от верхней биологической границы.

— Что-то ещё? — произнесла Рейн. — Или он уже закончил?

Не закончил.

Артефактный процесс: фаза 5 — «Адаптация висцеральных систем».

Печень. Лёгкие. Почки. Связки. Сухожилия. Мышечные волокна. Всё тело Алексея проходило финальную перенастройку — тише, мягче, без структурных потрясений первых фаз, но с не меньшей глубиной. Гепатоциты перестраивались, увеличивая детоксикационную ёмкость. Альвеолярная поверхность лёгких разрасталась — на голограмме лёгочное дерево набухало новыми ветками, как кадр из ускоренного видео о весеннем цветении.

Связки и сухожилия. Олег Петрович наблюдал, как коллагеновые волокна — обычно хаотично переплетённые — выстраивались в строгие параллельные пучки, как стальные тросы в канате. Каждый пучок одевался оболочкой из эластина, которого в человеческих сухожилиях обычно почти нет.

— Ахилл не порвётся, — прокомментировал Костоправ профессионально. — И ничего не порвётся. Этот парень теперь гибче гимнастки и прочнее штангиста одновременно.

Адаптация висцеральных систем: 100%.

Олег Петрович подумал, что это конец. Что больше преображать уже нечего. И ошибся.

Артефактный процесс: фаза 6 — «Развёртывание регенеративного комплекса».

Над голограммой расцвело новое свечение — золотисто-жёлтое, не похожее ни на одно из предыдущих. Сначала вспыхнул костный мозг во всех длинных костях разом. Потом лимфатические узлы по шее, в подмышках, в паху, в брыжейке. Затем небольшие, прежде малозаметные структуры в селезёнке, тимусе и стенках кишечника.

— Это что ещё за иллюминация? — подался ближе Костоправ.

— Думаю, — произнёс Олег Петрович, — мы видим, как у нашего парня запускается то, что есть только у боссов.

Развёртывание регенеративного комплекса: 100%.

Восстановление мягких тканей: 0,5–3 секунды на 1 куб. см

Восстановление сухожилий и связок: 30–90 секунд.

Восстановление крупных сосудов: 5–10 секунд.

Восстановление костной ткани: 1–15 минут.

Восстановление паренхиматозных органов: 10–20 минут.

Восстановление утраченной конечности: до 7 часов при условии достаточного питания и энергопотребления.

Триггер активации: тканевое повреждение, тревожные сигналы нейроэндокринной системы.

— Олег Петрович, — тихо позвала Вера. — А Лёша всё ещё человек?

— Все мы люди, — отмахнулся врач, не собираясь впадать в философию. — Просто некоторые с приставкой «сверх».

Сопутствующая модернизация иммунной системы:

Скорость иммунного ответа: ×6 от нормы.

Универсальные клетки-фагоциты (модифицированные макрофаги): способны распознавать неизвестные патогены без сенсибилизации.

Резистентность к биологическим агентам Бесформенного: +200%.

Иммунитет к большинству вирусов и бактерий: абсолютный.

— Не болеть — это здорово, — хмыкнул Костоправ.

Олег Петрович почти позавидовал невозмутимости этого мужика. То, что сейчас происходило с организмом Алексея, — биологическое чудо. Но да, совершенно верно. Не болеть — очень хорошо.

Идёт пересчёт статистических данных в соответствии с изменившейся физиологией…

Петрович увидел то, от чего мороз продрал по загривку. Над головой Алексея висела плашка. Стандартная системная идентификация, которую видели все.

Алексей Иванов — Уровень 30

Цифра «30» мигнула. Как перегоревшая лампочка, дёрнулась, потухла. И зажглась снова.

Алексей Иванов — Уровень 31

Олег Петрович моргнул, но не успел ничего сказать.

— Он вырос, — произнесла Рейн. — Уровень. Он только что… вырос? Без опыта? Просто лёжа на столе?

— Тише, — отрезал Олег Петрович. — Опыта тут завались. Всё это и есть чистый опыт, просто уже применённый к улучшению характеристик.

Тело Алексея вздрогнуло, по мышцам прокатилась судорога. Голограмма моргнула.

Суммарная мутагенная энергия, конвертированная артефактом «Кайрос», классифицирована Системой как эмпирический ресурс.

Начисление опыта произведено автоматически. Распределение по характеристикам соответствует реальным изменениям.

Судорога отступила, на лице Алексея разгладились морщины боли. Дыхание стало глубже, ровнее. Грудная клетка поднималась и опадала с размеренностью океанского прибоя. Кожные покровы порозовели. Температура тела ползла вверх: 35,2… 35,8… 36,4.

Алексей Иванов — Уровень 32

— Тридцать второй, — прошептала Вера. — Олег Петрович…

— Вижу, вижу.

Алексей Иванов — Уровень 33

— Тридцать три, — голос Рейн стал неузнаваемо тихим. — Это же в полтора раза больше, чем… — она осеклась.

Олег Петрович знал, что она хотела сказать. Двадцать второй уровень Рейн был одним из самых высоких во фракции, если не считать Алексея и Варягина. Тридцать третий — разрыв, который сложно представить.

Пульс ровный, как маятник. Давление: 130/80 — идеальное, словно из медицинского учебника. Насыщение кислородом — стопроцентное.

Алексей Иванов — Уровень 34

— Ну, — сказал Олег Петрович, снимая маску, — думаю, можно выдохнуть и…

Стены дрогнули.

Не сильно. Едва ощутимо, как при далёком подземном толчке, но лампы на штативах качнулись, склянки на стеллаже звякнули.

И в ту же секунду по всем динамикам отеля прорезался голос Прометея — уже не ровный, не бесстрастный. В синтетическом голосе звенел приоритетный протокол тревоги.

— Внимание всем! Красный код! Зафиксировано приближение враждебного объекта к периметру. Направление — юго-запад. Оценочная масса: шесть тысяч тонн. Масса продолжает расти. Природа объекта: биологическая.

Олег Петрович схватился за край стола. Ему стало нехорошо.

Далеко, за крышами спального района, что-то двигалось. Что-то очень, очень большое.

А цифры над головой Алексея продолжали сменяться.

— Эвакуация! Немедленная!