Соломон Маркович выжидательно уставился на меня. Взгляд его вполне ясно давал понять — просто так съехать с темы не получится. Ростовщик хочет ответа. Причём немедленно, без обходных манёвров.

Ну что ж, придётся выкручиваться.

— Соломон Маркович, — начал я, стараясь придать голосу невозмутимое выражение, — за что вы так со мной, право слово. Я же не гадалка, чтобы предполагать переживания чужой души. Мало ли в чём причина. Может, Рахиль Соломоновна просто человек чуткий и добросердечный. Ей тяжело слышать, что кто-то болен. Хочет проявить участие. А вы уже раздули из мухи слона.

Блаун прищурился, покачал головой.

— Ой, князь. Ну и насколько хорошо вы знаете старого Соломона? Уже достаточно, чтобы понять — старому Соломону сказки рассказывать бесполезно. Мозоли на его ушах от этих сказок такие, что можно умыться слезами. Так ей всех вокруг жалко — или конкретно вашего вахмистра?

— Соломон Маркович, — я картинно развёл руками, — предлагаю оставить этот увлекательный, но крайне непродуктивный разговор до другого раза. У нас с вами весь график поплывёт. Ковальский, как вы сами сказали, ждёт к часу пополудни. Мне ещё нужно переодеться, проверить, как идут дела с моим… хозяйством. А вы пока спускайтесь в столовую. Рахиль там пьёт чай в компании княгини Шаховской, вот и вы к ним присоединитесь. Арина с вечера ставила тесто на пироги. Должны быть с осетриной. Знаете, какие шикарные Арина печет пироги? Пальчики оближешь.

Ростовщик еще почти минуту буравил меня взглядом. Понимал прекрасно, что его разводят как маленького. Но лезть на рожон конкретно сейчас, когда впереди сделка с Ковальским, не стал.

— Хорошо, Павел Александрович, — вздохнул Блаун, с кряхтением поднимаясь из кресла. — Хорошо. Пирог так пирог. Но знайте, старый Соломон ничего не забыл и ни от чего не отступился. Мы к этому разговору ещё вернёмся.

— Всенепременно, Соломон Маркович. Всенепременно.

Проводил ростовщика до двери, дождался, пока его шаги стихнут на лестнице, выдохнул. Пронесло. Тимоху надо будет предупредить, что папенька избранницы уже принюхивается и приглядывается. Впрочем, вахмистр сейчас в таком состоянии, что подобными разговорами лучше его не тревожить. Спит. И слава богу. Скажу, когда окончательно придет в себя.

Пока Соломон Маркович отправился в столовую отведать Арининых пирогов, требовалось быстро проверить, как обстоят дела у наших «танкистов», а затем сменить одежду.

Накинул шубу, спустился с крыльца и пересёк двор. У товарного вагона в дальнем углу лесопилки клубился густой пар, валил из открытых дверей, отчего вагон напоминал избу-курную, которую истопили с самого утра. Похоже, жаровни работали вовсю. Осеев с Гастоном и парой рабочих отогревали «Рено» по всем правилам, как и говорил Алексей.

Гастон обнаружился снаружи, сидел на перевёрнутом ящике возле вагона. Тулупчик расстёгнут, под ним промасленный ватник. Физиономия в чёрных потёках копоти — курит самокрутку с невозмутимым видом человека, которому море по колено. Классический Гастон.

— Bonjour, mon prince. Как твой казак?

— Пришёл в себя.

— Bon. Хорошие новости. — Француз затянулся, выпустил ноздрями две ровные струйки дыма. — А у нас тут тоже потихоньку продвигается. Гусеницы уже в порядке, отбили ломом. Теперь остался самый важный этап. К вечеру попробуем провернуть коленвал вручную. Если пойдёт — считай, полдела сделано.

Осеев услышал мой голос, тут же высунулся из вагона. Инженер выглядел не лучше Гастона — весь в мазуте, рубаха мокрая насквозь, но глаза горят азартом. Для Алексея этот танк — не просто трофей, а любимая игрушка, к которой за несколько дней успел прирасти сердцем и душой

— Павел Александрович, доброго утречка. У нас всё по графику. Отогреваем равномерно, торопиться нельзя — рванёт где-нибудь стык, потом полдня будем искать. Если сегодня коленвал провернётся — завтра к вечеру машина заведётся, вот вам крест,— Осеев размашисто перекрестился.

— Хорошо. Держите меня в курсе, — кивнул я. — Скоро уеду в город с Соломоном Марковичем, дело серьёзное. Гастон, продолжаете приводить машину в порядок. Алексей, за старшего ты. И вот ещё что. Барону скажи — пусть посты не расслабляются. Кордон отменили. Но терять бдительность нельзя. Мало ли, что придёт в голову тем сволочам, которые нам гадят из-за угла.

— Ясно, — коротко бросил Алексей и снова нырнул в вагон.

Гастон приложил два пальца к виску. Не то честь отдал, не то отмахнулся — с этим французом иной раз хрен разберешься. Затянулся снова, выпустил дым и уставился куда-то поверх крыш, погрузившись в свои размышления.

Убедившись, что с танком все продвигается в штатном режиме, я заскочил в цех, взял порцию продукта, готового к употреблению. Бессонов подсуетился, подготовил несколько бутылок для такого случая. Затем направился к конторе. Приличный костюм пришлось искать в шмоточном «общаке» Шаховской. Остановил свой выбор на тёмно-серой тройке, накрахмаленной сорочке, галстуке с булавкой. Даже нашел себе достойную обувь — кожаные ботинки, похоже английского производства.

Оглядел себя в мутном зеркале. Молодой аристократ во всей красе.

На крыльце меня уже поджидал Соломон. Оглядел с ног до головы, удовлетворённо кивнул.

— Настоящий князь, Павел Александрович. А то вы, иной раз, уж простите, выглядите как поц с Привоза. Я, конечно, понимаю, настоящему дворянину нет нужды пускать пыль в глаза, но сами знаете, встречают по одежке. Сегодня вы отлично выглядите. Ковальский оценит.

— Рахиль Соломоновна останется пока здесь, на лесопилке? — уточнил на всякий случай. Надеюсь, еврею не придет в голову тащить девицу с нами на встречу. Она, конечно, весьма приятна особа, но ее присутствие будет не совсем уместным.

— Ой, князь, оставил девочку в компании Веры Николаевны. И кстати… Пирог был выше всяких похвал, не сомневайтесь. Пока нас с вами не будет, дамы обсудят все сплетни Харбина, и мою упрямицу заодно отвлекут от глупых переживаний.

Что-то в тоне ростовщика говорило: успокаивает он как раз не меня, а себя самого. Поведение дочери по-прежнему беспокоило Блауна, как и мое нежелание говорить на эту тему.

Возле пролётки топтался Ерёма, поправлял упряжь Маруси. Кобыла флегматично жевала овес из специального мешка и время от времени косилась на нас чёрным глазом. Разговаривать с ней сегодня возница не пытался — то ли устал, то ли решил, что при госте это неудобно. И слава богу, а то после ежедневных диалогов Еремея с лошадью я всерьез начал подозревать, что в какой-то момент наш возничий крепко приложился головой.

— В «Викторию» на Китайской, — велел я, забираясь в экипаж.

Соломон со своим привычным кряхтением полез следом.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — бодро ответил Ерёма и прыгнул на свое место.

Пролётка выкатилась за ворота.

По дороге Соломон коротко ввёл меня в детали, которые не успел проговорить в кабинете.

— Три вещи для Ковальского очень важны, князь. Первая — чистота продукта. Он непременно будет изучать наш товар на внешний вид. Если заметит хотя бы намек на мутность, разговор закончится, не начавшись. Второе — вкус. У него за баром стоит французский коньяк тридцатилетней выдержки. Он сначала плеснёт вам своего коньяка, потом нашей водочки. И будет смотреть на вашу реакцию. Таким образом Ковальский проверяет честность продавца. Скажете ли вы, если что-то не так. Главное будьте откровенны. Не пытайтесь нахваливать свой продукт и ругать его треклятый коньяк. Никакой напускной важности. Скажите ровно то, что почувствуете. Ковальский за версту чует лгунов. Ему нужен честный ответ.

— Понял.

— И третье. Цена. Он будет торговаться жёстко, и даже, пожалуй, жестоко. Не соглашайтесь на первое предложение. На второе тоже. Дождитесь третьего, оно будет наилучшим. У поляка есть уважение к тем, кто торгуется по правилам. И ещё одна маленькая деталь — когда предложит вексель на семь дней, требуйте на пять, а лучше на четыре. Ковальский всегда даёт срок с запасом.

— Учту.

Пролётка миновала Пристань, вырулила на Китайскую. Улица уже проснулась. По деревянным тротуарам сновали приказчики, у витрин Чуринского универмага толпились дамы в меховых манто. От булочной Филиппова тянуло свежим хлебом. Обычная харбинская суета, к которой я уже начал привыкать.

Ерёма остановил пролётку у неприметного двухэтажного дома с нужной нам вывеской. Ни грамма пафоса — только название «Виктория», выведенное тёмно-зелёной краской, аккуратные шторы на окнах, латунная ручка на двери, начищенная до зеркального блеска. Я бы, если честно, прошел мимо, даже не обратив внимания.

Зато внутри меня ждала совсем другая картина. Полированное дерево, приглушённый свет ламп с зелёными абажурами, тихий гул голосов. За стойкой бара — ряды бутылок, каких я в Харбине пока не видел. Судя по этикеткам, у Ковальского здесь не просто ресторан, а самый настоящий рай для ценителей качественного, хорошего алкоголя.

Хозяин вышел встречать нас лично. Крепкий мужчина за пятьдесят, седая борода подстрижена по-европейски, глаза светлые, цепкие. Костюм-тройка сидит идеально. Рукопожатие у него было крепкое. Сразу чувствуется, человек в себе уверен.

— Соломон Маркович. Князь Арсеньев. Прошу.

Он провёл нас в отдельный кабинет за баром. Никакой роскоши — простой дубовый стол, три стула, графин с водой, три хрустальных бокала, тарелка с нарезанным копченым мясом и несколькими кусочками черного хлеба. Тут же — блюдце с тонкими дольками лимона. Ковальский нас явно ждал, готовился.

После короткого диалога и вопросов у кого какие дела, когда все условности были соблюдены, я поставил на стол штоф, который привез с собой.

Ковальский не торопился. Взял, повертел в пальцах, откупорил. Поднёс к носу. Плеснул на два пальца в бокал. Поднял к окну, посмотрел через жидкость на свет.

Бессонов не подвел. Мой продукт выглядел идеально.

Поляк немного отпил. Не проглотил сразу — подержал во рту. Только после этого позволил напитку проскользнуть дальше. Отломил кусочек хлеба, положил в рот, прожевал. Всё это молча.

Затем поднялся, вышел из кабинета. Вернулся с тёмной бутылкой без этикетки, налил из неё в свежий бокал и протянул мне. Сам уселся за стол.

— Попробуйте вы, князь. Скажите, в чем отличие моего коньяка от вашей водки?

Я с невозмутимым видом взял бокал. Понюхал. Отпил. Дал напитку раскрыться.

— Ваш — почетного возраста, что вполне логично для коньяка, — отвечал уверенно, со знанием дела, — Лет двадцать выдержки, может, больше. Лимузенский дуб, отдаёт орехом и корой. У нашего дуба нет — наша водочка чистая, работает как основа. Никакой сивухи, никаких посторонних оттенков. Вы можете делать из нее что угодно — наливки, настойки, ликёры. Хлебный дух ровный, вода родниковая, мягкая.

Ковальский смотрел на меня без какого-либо выражения на лице. Молчал секунд десять. Затем коротко кивнул.

— Соломон Маркович не соврал. С вами можно говорить о деле. Первая партия — двадцать вёдер. Восемь даянов за ведро. Оплата векселем через семь дней после поставки.

Я еле заметно усмехнулся, выдержал короткую паузу, потом начал озвучивать свои условия.

— Двадцать вёдер согласен. Восемь даянов — нет. Двенадцать. Половина серебром при доставке, половина векселем. Три дня.

Ковальский откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Помолчал секунд двадцать. Потом медленно, будто решая сложную задачу, произнёс:

— Десять. Треть серебром, две трети векселем. Пять дней.

— Одиннадцать. Половина и половина. Четыре дня.

Поляк усмехнулся впервые за всю встречу. В уголках его выцветших, светло-серых глаз собрались морщинки.

— Договорились, князь.

Он приподнялся со стула и протянул руку через стол. Я кивнул, пожал его ладонь.

Мы еще минут пять поговорили о благополучии семей, о здоровье близких, и только после этого покинули «Викторию». Приличия должны соблюдаться.

На обратном пути Соломон Маркович непривычно молчал. Просто сидел рядом, смотрел в окошко пролётки на мелькающие вывески и еле заметно улыбался. Ростовщика я таким видел, пожалуй, впервые. Настолько задумчивого и настолько довольного одновременно.

— Что молчите, Соломон Маркович?

— Радуюсь, князь. Радуюсь молча. — Он повернулся ко мне. — Одиннадцать рублей за ведро на первой партии — вот это, я вам скажу, самое настоящее благословение. Три года назад Ковальский брал у поляков по семь и был совершенно счастлив. Одиннадцать он вам дал не за спирт. Он вам дал одиннадцать за то, что вы не соврали ни в одном слове и торговались как порядочный человек. В нашем деле, князь, репутация дороже золота. Золото можно потерять и заработать снова. Репутацию теряют один раз и навсегда.

— Учтём на будущее.

— Ой, князь, вы даже не представляете, что сейчас начнётся. За неделю о нашем товаре узнают все, кто носит приличные пиджаки от Артиллерийской до Пристани. И начнут стучаться в мою лавку с очень простыми вопросами. И знаете, что самое смешное? Мы им скажем «нет». Ровно до того момента, пока цена не сложится по-нашему.

Я усмехнулся. Что и говорить, в вопросах коммерции Соломон — мое самое лучшее приобретение.

Откинулся на кожаную спинку, прикрыл глаза. Одиннадцать рублей за ведро. Двадцать вёдер — двести двадцать. Если Ковальский подтянет за собой хотя бы пять человек из своего круга, за месяц выйдем на полторы тысячи. Через полгода, если пойдём по всему списку Соломона, — тысяч под десять.

Впервые за минувшие несколько недель в моей голове крутились цифры, сулившие прибыль, а не дурацкие схемы — как не угробить самого себя.

Однако, чем мы ближе подъезжали к лесопилке, тем мрачнее становился Блаун. Благостное выражение на его физиономии сменилось на хмурую гримасу. В конце концов, он не выдержал.

— Павел Александрович. Утренний разговор наш ведь так и не закончен.

Ах, вот куда мы возвращаемся. Ну я так и думал, не успокоится старый лис.

— Не закончен, Соломон Маркович, — пришлось согласиться, чтобы все снова не пошло по кругу.

— И знаете, что мне не нравится? Не нравится, что вы уходите от прямого ответа. Люди уходят от прямых ответов только в двух случаях. Либо когда не знают правды. Либо когда понимают, что правда повлечет неприятные последствия. Так какой случай ваш?

— Соломон Маркович, — я посмотрел на него в упор. — Давайте с вами условимся так. Есть вещи, на которые ни вы, ни я повлиять не в состоянии. Люди решают их сами, между собой, без наших с вами советов. Если что-то и происходит, оно происходит между двумя людьми. А не между вами, мной и черт еще знает кем. Договорились?

Соломон долго смотрел на меня молча. Потом откинулся на спинку, вздохнул.

— Ой, князь. Ой, князь… Вы ведь понимаете, что этими хитрыми фразами сказали больше, чем если бы ответили честно?

— Понимаю.

— И что я, старый Соломон, буду с этим теперь делать?

— А ничего, Соломон Маркович. Абсолютно ничего. Просто подождите. Иногда лучшее, что может сделать отец, — дать событиям идти своим чередом.

Он покачал головой, но настаивать не стал. Замолчал. До самых ворот больше не проронил ни слова.

Мы въехали на территорию лесопилки. Выбрались из экипажа. Я велел Еремею не распрягать Марусю, чтобы он отвез Блауна с дочерью домой.

Соломон Маркович задерживаться не стал. Забрал Рахиль из столовой, поблагодарил Шаховскую и остальных дам за то, что составили «неразумной девочке» компанию. Но как только он вывел дочь во двор, Рахиль снова остановилась и посмотрела в сторону лазарета. Правда, больше не стала требовать, чтобы ее сопроводили к Тимофею. Она в достаточной мере умна, чтобы понять ситуацию с первого раза. Послушно двинулась к пролетке и забралась внутрь.

Ростовщик, прежде чем последовать за ней, остановился, оглянулся.

— До завтра, князь. Пришлю утром человека — обсудим доставку Ковальскому. И, — он выразительно посмотрел мне в глаза, — знайте, старый Соломон помнит про ваше обещание вернуться к тому разговору. Думаю, это случится быстрее, чем вы рассчитываете.

— До завтра, Соломон Маркович, — кивнул я еврею.