Глава 6 Ночка темная

Про волка речь, а он навстречь.

Пословица

Тихо в стане ночкой тёмною. И комара не слыхать!

Повелел Гордей Милорадович выспаться хорошенько попутчикам, остерёг: белым днём, что грядёт, не удастся отдохнуть.

Долго ворошился притомлённый дорóгою люд, особенно тот, кому под небом ночным спать по обыкновению не доводилось. Да ночь-ворожея заставила забыться сном и тех!

Лишь Лагодке крепкий сон нейдёт. Вертится всё горемычная, словно разбудить радеет Весёлу, коей с сестрой-строптивицей возок довелось делить на двоих. На звёзды во все глаза глядит Лада, аль дозорных оком буравит, а то на Милорадовича сверкнет смарагдовыми. Спит окаянный! Под ланитой[1] локоть покоится, пушниной окутался от зноби[2] . И не шелохнётся вражина!

Долго маялась ещё Лагодка, верно зная, что за ней пара глаз, услужливых князюшке, беспрестанно следят, темнота им не в тягость. Про одно не ведала она: кто хозяин оных? Оружейник — Багреев? Скордяй — вельми чужаками уважаемый? Или кто из смердов[3] спасовских?

Пора бы и дознаться, ан кто!

Лагодка перину, что заместь одеяла служила в час ночной хладный, с себя тихонько скинула, ноги свесила с возка и хамыльк на землю сырую. Вроде, не слыхать: «Куда, милая⁈»

Сморились, поди, прихвастни! Поделом князюшке!

С телеги уготованный заранее платок белёсый пуховый схватила, обернулась им — и что тать в гущу леса, подале от спящих, вроде как, нужду справить.

Неужто, провожатых не будет⁈

Намеренно попетляла близ стана Лагодка, рискуя дозорным выдать себя, засим платок свой приметный скинула, в кущах припрятала, и сама схоронилась, ужо места облюбованного не покидая. Теперь ждать в поле ветра!

Ветром тем Тишка ещё у капища обещался послужить. Уговор меж Лагодой и Тихоном был: он ей свободу, а она ему своё прощение и молчанье пред батькой.Замыслила княжна укрыться в монастыре у тётки своей, Меланьи, что при обители игуменьей слыла, — чаяла, не даст та в обиду беглянку да вразумит отца гневливого.

Да не так легко пробраться было к стану бивачному Тихону, благо пособник нашёлся — Любша. Брат давеча в граде слово дал подсобить делу ладному.

Именно Любша усыпил соглядатая Лагодки, он же и приметил, как Гордей Милорадович первым беглой хватился.

Только будить князь никого не стал, даже соглядатая, что часок-другой должен был дать вздремнуть спокойно Гордею. Дыханье токмо проверил оного, успокоился, что жив слуга, и расшевелил преданного Белояра, тихо нашёптывая ему о случившемся.

Тогда Любше намеренно довелось выдать правду, что уже не спит и готов помочь в поисках беглянки (так, может случиться, убережёт брата от беды в час нужный). Убедил он Гордея только вдвоём пуститься вслед княжны строптивой да прихватить с собой лошадку для оной. Не могла она, по его уразумению, далеко уйти пешая! Кони-то все на месте топтались.

Сталось, Белояр байку для привальных на утро готовил, мол, Гордей Милорадович с Лагодой Светозаровной прогулку конную совершают, Любша — слуга при княжне.

Ночь в лесу панует. Кругом темно, ни зги не видно. Да Любше деваться некуда, чтоб себя в пособничестве не уличить, лихо сын Валигоров и шаль приметную в зарослях находит и догадку имеет, что не одна княжна теперь (сломать ветку, что приметил Любша близ находки княженой, плечу дюжему довелось, не иначе).

Не смог сдержать гнева Гордей, крепко сжал зубы — резко выступили скулы его. Видел он в Доброграде лишь у одного такое дюжее плечо. Значит, не так быстро беглянку доведется настигнуть. Ясно, добровольно уступила княжна Тихону! Свой выбор сделала! Против воли девичьей, слово дал он, не идти… А найти обязан шалую, чтоб вернуть в руки отца-князя. СВЕТОЗАРУ ВСЕВОЛОДОВИЧУ в таком разе решать, давать ли своё благословение беглецам.

— Куда Тихон мог путь с ней держать? — сквозь зубы процедил князюшка, не удивляя своей догадливостью спутника.

— Я бы — к монастырю ближайшему пустился, — не стал кривить Любша, остерегаясь гнева князя заможного.

Молчал Милорадович дорóгой в сторонку монастырскую. Мысли кручинные покоя не давали. Брату невесту он довезёт, а вот сам обманулся. Эко! Как же Огненная взяла верх над ним⁈ Одна встреча, один взгляд, одно слово! Не верил Гордей до сего дня, что так бывает, что готов будет со свободою проститься ради одной и НЕПРИВЕТНОЙ! Шальной и строптивой! Своевольной и глумливой! Пусть и несказанной красоты дéвицы княжьего роду!

Из девиц никто до неё не смел с ним так говáривать, никто из приглянувшихся красавиц от ворот поворот доколе[4] не давал ему. Вот ведь — и на молодца оплох живёт[5] !

Да рано Гордей Милорадович судьбу-проказницу клял! Рано ему о белом стяге хлопотать!

Чрез три версты от стана бивачного крик девичий раздался до слуха князя да Любши. Никак Лагоды! Кому здесь ещё быть о ту пору на окраине Негодного?

На окрик ринулись всадники. Чрез два десятка саженей от тропы наезженной двухколейной свернули чуть правее и давай рыскать в зарослях, где же страждущая молитвы слагает, да прислушиваться, авось снова выдаст себя девка.

Не обманулся на сей раз Гордей! То, ВЕРНО, Лагоды протяжный вскрик разорвал ночную тишину. Неугоден, видать, Богам её побег! Как на грех, понесла её лошадь, приведённая Тихоном. Безжалостно скинула кобыла в исходе езды своей дикой в овражек княжну — и след простыл норовистой! Большою мерою несчастное падение пощадило тело княжны: кости целы остались, ушибами отделалась беглянка на правом боку, царапинами на лице, локоточке, а вот голени девичьей досталось, так досталось — о корягу распороло. Стойко держалась Лагодка, боль превозмогая. Но Тихон словно вкопанный себя вёл. Растерялся, что у княжны рана глубока, изрядно кровью залита, и не слышал, что ему Лагода толковала:

— Помоги перетянуть рану, кровоток остановить! Тихон! На меня смотри! Будто ран не видел вовсе!

Оторвав кусок ткани со своего подола рубашки, Лагода стала обматывать ногу, тогда только Тихон очнулся, стал подсоблять.

— Погоди! Хмель с собой имеешь, Тишка?

— Кажется, глоток-другой дно греет.

— Давай живее, лей на рану, потом затянем туго!

Почувствовать хмель на открытой ране — что может быть тягостней? Вот этот крик и услышали Гордей с Любшей. А после — стон девичий от нестерпимой боли, поскольку Тихону ласка совсем неведома, перевязать осталось ладно — и тут с него толку, что с козла молока!

Тут-то на место пребывания беглых и влетел из кущей на своём вороном Гордей Милорадович, а за ним следом — Любша.

— Прочь от неё, ослоп[6] ! — взревел лютый князь, очами сверкая на Тихона. Спешиваясь и оценивая взором дела яснее ясного скверные, он присел на одно колено близ окровавленной ноги Лагоды. Резко остановил движение руки княжны (опомнилась она — прикрывать подолом стала рану на своей голени).

— Благодари своих идолов, что жива осталась! — грубо пробасил Милорадович, смекая, что произошло, и ловко закончил перевязку раны.

Затем встал с колена и двинулся, что гора, на Тихона. Да только Тихон и сам окаменел. Всё прийти в себя силился.

— Это тебе за дерзость! — зарядил кулаком в переносицу Тихона Гордей. Тот только ухватиться успел за нос да шаг назад сделать. — Это за нерадивость! — второй удар с хрустом скулу смял нерадивого. — Это…

— Э, погоди, князь! — спохватился Любша, прикрывая своей грудью вялого брата. — Не даёт он ответа, побойся Бога! Вину принял! Княжну спасать надобно! Вон сомлела! Расправа над Тихоном никуда не денется!

А и правду проронил Любша: откинулась Лагода наземь всем телом.

Гордей спохватился, к княжне в два шага воротился, приподнял её голову к себе на колени, похлестал по щекам. Без толку! Схватил с земли баклажку Тихона, поколыхал — пуста.

— Любша, что в баклаге твоей?

— Брага!

— В моей — вода. Тащи обе!

Водой Милорадович опрыснул лицо княжны. Крепка девка сложением — ресницами задрожала, застонала.

— Сначала воды хлебни! — предостерёг её князь. И выждал, покуда два-три глотка сделает Лагода. — Затем напиток покрепче! Хорошо глотни! Легче будет. По себе знаю.

У княжны глаза округлились. Редко ей на долю выпадало баловаться хмелем. Да случай такой… сама знает, не во грех будет таковское снадобье в час оный испить!

Послушно и изрядно обожгла горло и тыльной стороной ладони глаза прикрыла. Скорее бы боль утихла! А пока не опьянела, заступиться за Тихона решилась, глаза все так же тая:

— Отпусти Тихона!Я втянула его в дело худое[7] !

И рукою свободною сжала с силою, с каждой минутой слабеющей, предплечье князя.

Молчит Милорадович.

Боязно Лагоде в глаза князя глянуть, покуда немощна, да ответа от него ждёт она угодного ей! Убрала руку с век своих и оком прожгла Гордея.

Век смотрел бы Гордей в глаза изумрудные, любовался бы ими. А не выказывает на прямоту своего желания, брови правдиво хмурит.

— Крепка, видать, страсть твоя к слуге, княжна! — прохрипел князь, да так, чтоб было слышно ей одной. — Отдаёшься — так вся, без остатка. Дак коли нет сомнений в выборе своём, что хоронишь свои желания ото всех? Кричи, заявляй о своих правах на счастье! Не давай попусту иным надежды!

Какая пылкость в голосе князя пробилась наружу! Обдало и Лагоду её жаром! Да Лагоде невдомёк, о чём это Спасовский?

— Ну, я жду! А иначе…

— Иначе?…

— … сомненьямЯ́предамся, но тогда уж не вырваться тебе из моих объятий, сладкая!

Тут хмель в голову Лагоды и ударил, лишь последние слова эхом катились в её головке: «…тогда уж не вырваться тебе из моих объятий, сладкая!».

— Не бывать этому! Пусти! Я хозяйка своей судьбы! Никто не смеет мной понукать! Я — СВЕТОЗАРА ДОЧЬ! Пропадите вы все пропадом! Сгиньте окаянные!

Откуда силы и появились! Рвётся встать княжья дочь! Голосит, протестует! Уж и не разобрать, о чём протестует.

Любша дивится, Тихон ресницами хлопает, отирая нос свой от крови ручищей богатырской.

ЗАХМЕЛЕЛА Светозара дочь!

А Гордей плечи Лагоды одной рукой придерживает, оторваться ей не даёт со своих колен, второй — подозвал жестом Любшу и, намеренно перекрикивая пьяный гомон княжны, отдаёт приказ:

— Хочешь милости для брата — увези его подобру-поздорову! К полудню нагонишь меня и остальных. Запасную лошадь с собой уводи, в стан не приводи её засим. Да скажи ЕМУ: следующая наша с ним встреча будет последней!

Любша закивал покорно головой, попятился несколько шагов, развернулся — и Тихона плечом толкать вглубь леса, бормоча ему что-то.

Пусть и слабый нагрянул рассвет в эти края, да позволил Гордею уловить взгляд прощальный Тихона — не миновать князю последней с ним встречи! Не миновать!

[1] ЛАНИТА — устар . щека.[2] ЗНОБЬ ж. диал. То же, что зноб м. «чувство холода, озноб».[3] СМЕРД , -а, м. 1. В древней Руси: крестьянин-земледелец, находившийся в феодальной зависимости.[4] Доколе, доколь — устар . здесь: пока.[5] И на молодца оплох (расплох) живёт — посл . И опытный, бывалый человек может ошибиться. Говорится в оправдание чьей-л. оплошности, промаха и т.п.[6] ОСЛО’П , а, м. устар. Жердь, длинная дубина.[7] ХУДО́Й2 , — а́я , — о́е ; худ , худа́ , ху́до ; ху́же и худе́е , ху́дший ( ху́же , ху́дший ). Разг. Плохой, дурной. Худая слава.