Глава 4 Внучка Даждьбожья

Своя земля и в горсти мила.

Пословица

Веселёна удивилась, что Лагода первой к ней в опочивальню заглянула пред вечерней трапезой. Ох уж и хорошенькая Лагода! Сарафан парчовый на ней, жгучей синевой пышет. Неужто смирилась сестрица, рвется гостям показаться во всей красе?

— Идём, Весёла! Хочу проститься с жизнью привычною, последний раз взглянуть на чертог родимый, заветы отца внять. Ночь коротка будет — последняя в отцовском тереме! Сна не видать…

— Лагодка! Да и в Спасово стены есть! Говорят, ещё какие! И там люд! И там жизнь кипит! А тебе в граде том заправлять ею! Коли желанье в себе пробудишь, — и смолкла на миг-другой. — Батька сказал мне нонче — уступить жениха, что приглянется тебе, — с грустью призналась Веселина, надежды тайной не теряя, что Лагода любым нежным чувствам предпочтёт почёт да славу. Посему и запела: — Огнеслав могуч, старший из братьев, власть в Спасово в его руках хоронится. Крас-и-и-ив, бают… В РАТНОМ ДЕЛЕ нет ему равных. Дома не усидеть яму[1] – земли необхватные стеречь надобно…

— Напрямки говори! Огнеслава расписывать не тужься, про его ратную жизнь не ври… мол, глаза мои ЕГО, НЕЛЮБА, и видеть не будут непрестанно. Мне и того часу с лихвой хватит, что доля отведёт с мужем небажанным[2] . Мне Спасовский что тот не мил, что тот постыл!

— Постыл⁈ Об ком ты, Лагодка⁈ Чай, знаком тебе кто из Милорадовичей? — взревновала к Гордею Веселинка.

— Знать не знаю никого из них, и знать не желаю! — завертела головой Лада, упрямо из памяти образ Гордея-князя отгоняя. — Идём! Сёстры у дверей твоих ютятся уж.

А и правду Добрава с младшенькими за ними пришла. Власта ноги бить не возжелала, у чертога парадного ждала остальных сестёр.

Меж тем холопьё столы дубовые накрывает яствами запашными. Тут и рыба-осетрина с пылу с жару, и свинина молодая, и утятина, и зайчатина, пироги да грибочки, ан[3] соленья из бочки.

Баян да здешний певун-гусляр меж собой тягаются[4] . Горлянки, струны рвут, души слухачей тревожат.

Мужи́, юнцы хорохорятся, за столы не садятся — красавиц дворцовых ожидают.

Выплыли лебёдушки вереницей: и дочери княжьи, и сродницы[5] , и мамки-няньки.

— Ай да девицы! Ай да пригожие! Что ж к столу не спешите? Пляски не торопите? Чай, стесненью места нет! Время молодое — время золотое! — подбодрил Светозар бабье войско своё.

— Невесты затмить красою радели! — вступила в беседу Власта, нарочито привлекая к себе, дивной, внимание.

— Удалось им сие[6] ! — ответил Гордей, взглядом всё же прожигая Лагоду.

Приметил Светозар, яко Лагодка приглянулась князю-гостю, и довольный бает:

— Гордей Милорадович, вот и Лагода — свет очей моих да головная боль! — выждал, покуда девки скромным хохотом обменяются, властным жестом протест уязвлённой Лагоды усмирил и пояснять: — Сколь лепоты, столько ж своенравия! Да своеволию Лагодки оправданье есть: умна девка не погодкам, грамотке обучена, с усердием внемлет наукам прилежница, за что не возьмётся — мастери-и-ица! Ко всему ж, врачевать одна способна из дочерей! Лес, как свои пять пальцев знает. С закрытыми глазами травы на ощупь да по душку распознает. За то порой Лагоду кличут «Чародейкою доброградовой»! Про дарование Веселины ведомо тебе ужо…

А и правда, Весёла голосом чýдным намедни пленяла гостей. Плясать начнёт девка — глаз не отвести! Ложками загремит, бубенцами зазвенит — сам в пляс ударишься! Разгонит Веселина Светозаровна любую тоску!

— Отдаю, князь Гордей, сокровища свои в край ваш далёкий, удалой! Сам беднее стану в половину, оттого душа рвётся на части! Жар небесного светила заберёшь ты с собой… — растрогался отец.

— Благодарствую, Светозар Всеволодович! — не поленился низко поклониться Милорадович. — Слово даю — сберечь твоё злато, да приумножить! — подмигнул он вдруг Лагоде. — За Спасово не ручаюсь, но за Ненаглядово — моё творенье-град, с уверенностью скажу — врата его для тебя открыты завсегда!

— Так не пора ли чарки за то поднять⁈ — вмешался Скордяй, хлопая Валигора по плечу. Радостный гул прошёлся по чертогу.

— За Злато Светозара! — закричали доброградовцы.

— За Милорадовичей удалых! — вторили спасовцы.

Тут Баян песнь залихватскую загорланил, струны потянул, ложкари ритм подхватили, бубенцы зазвенели. Пир прощальный загомонил на славу…

За трапезой дивился Всеволодович, дивились сёстры, спокойствию Лагоды, смиренности её, учтивости к соратникам Гордея Милорадовича.

Светозар растолковал сию покорность во благость — прислушалась Лагодка к словам отцовым — приглядеться решила к Гордею, оттого украдкой взгляд бросает на гостя-князя, оттого речи покуда с ним не заводит.

Хмель гуляет меж столов дубовых. Будоражит окаянный кровь молодецкую. Не усидишь на месте — песнь задорная дело своё сделает, в хороводные пляски скорёхонько выведет! Дочери князя круги без устали рисуют, платочками вышивными машут цветисто. Одна Лагода, ссылаясь на не сошедший полностью недуг, стола не покинула.

Да не токмо девки пляшут, молодцы удаль со свистом кажут, аки петухи красные! Тут и дружинники Светозара, тут и ратники Гордея, тут и он САМ-красень!

Веселина от счастья светится — вокруг неё Гордей браво отбивает ритм ногами. А вот Власте неймется — ни разу Милорадович вниманием её за вечер не одарил! Разве может статься такое⁈ Кто с её красою, величавостью может сравниться⁈ Невдомёк ей, горемычной!

Ничего! Власта всё исправит!

Глаза уязвлённой старшей княжей дщери[7] украдкой кричали: «Ещё посмотрим, кому сердце твоё в руках, что цацку[8] держать доведётся, Гордей Милорадович!»

Тут ждать нельзя — токмо действовать!

Оставила веселившийся народ Власта и стала нашёптывать родителю:

— Отец! Чует моё сердце, Лагода удумала лихо! Не к добру её покорность!

— Брось, Властелина! Не пришла ещё в себя сестра твоя.

— Вот-вот! А как придёт — снова за своё возьмётся своевольница!

— Коли знаешь, что затеяла Лада — говори! Ан нет — воду не мути!

— Отец, вели и мне сопроводить сестёр в Спасово. Бабура со мной поедет — одна голова хорошо, а две лучше! У Веселины у самой один ветер в голове, Ладу не удержит от вздорностей да позора! От Спасово рукой подать к вотчине Радомира — Краснодолу. В канун Иванова дня, вместе с сёстрами-невестами да их женихами путь держать будем в Краснодол. Там ответ Лада да Весёла и дадут, кому жёнами станут.

— Дело говоришь, Властушка! Тебе в ответе быть за сестёр младших. Ступай, собирайся — времени мало, с рассветом тронетесь.

* * *

Терем Светозаров крепко спит. Лишь месяц ясный не нагулялся — светит в каждое оконце проказник. Петухи готовятся с первыми лучами слуг радивых поднять. Где-нигде собака затоскует. Ветерок то украдкой в листве потешится, то, яко молодец, без стыда засвищет.

Да Лагода глаз не сомкнула… Покоя нет дéвице. А коли не выйдет, спасовцев обхитрить? Что, яко нога её ступит-таки на землю чужою⁈ Готовой надо быть ко всему! Тут всем странникам ведомый оберег не помешает — самое время горсть земли отеческой схоронить в мешочек неприметный…

С вечера Лагода сарафан сменила, уготованный в дорогу. Почивать и не ложилась.

Микулишна — нянька согбенная, охала и ахала, причитала, как же ей трудно прощаться с Лагодкой: Светозар наказал остаться старушке в Доброграде, век свой коротать.

Лагода ещё пуще злилась, слыша плач нянюшки, а ей каково было оставлять родимую сторонушку да верный люд? Да слёзы все выплакала Лагода в день, что у отца вымаливала милости — отказать Милорадовичу увезти её и́з отчего дому.

— Куда ж ты, горлинка[9] , ни свет, ни заря⁈ Рано ещё, Ладушка! И глаз не сомкнула, горемычная… — беспокоилась седенькая пестунья.

— Нянюшка, мигом я ворочусь. Дажьбогу поклонюсь, черпну силушки подле ног его — пригоршню землицы схороню у сердца. — И показала Лагода ладанку[10] крошечную, на верёвочке подвешенную у груди. — А там и простимся…

Не так давно Дажьбогу второе место было отведено в сердцах крещёных. Не так давно лик древесный его покоился в тайном схроне славянских угодий. Дорожку к нему Лагода не забывала да в сердце своём ему одному первенство хранила.

Минуя чертоги, Лагода задула огарок свечи и выскочила на крыльцо резное, первыми заревыми лучами обласканное. Огляделась, нет ли кого, и юркнула в сад, к схрону языческому.

Стрелой пустилась к идольскому капищу[11] .

Вот он, славный Дажьбог! Радуется новому дню.

И Лагода просветлела, щедрые дары божеству поспешно выложила: орехи, медок в кадушечке да квас духмяный; костерок проворно разожгла на оставленном кем-то до её прихода тлеющем огневище и напевно славить почала[12] :

—Встаёт Солнышко красное, Даждьбоже наш, мир светом озаряется, радостью полнится. Душа моя благодати хочет, ибо есть я внучка твоя, Даждьбожья. Смотрю на небо, и несказанной утехой трепещет сердце, ведь то сам Дидо [13] наш в жилище моё входит. Приветствую тебя, Солнышко! Благослави дух, душу и тело моё, чтобы в здравии и благости пребывать. Без тебя же нет и дыхания, и движения всякого на Земле. Благослови меня, Боже, на день ясный, чтобы свершились все благие начинания мои, а Кривда, чтобы канула в Яму! Слава тебе, Даждьбог!

Как пропела Лагодка славленые речи, землицы горсточку, что ближе к идолу была, в крохотный мешочек припрятала. Туго узелком ладанку опоясала и к груди прижала под рубахою белоснежною. Не успела и с колен подняться, как услышала хруст сухолома за спиной. Обернуться не довелось. Рот её молниеносно крепкой рукой был зажат, а спина оказалась притеснённой к чреву лиходея.

Гадай, чья невольница!

— Лагодка! Невмоготу мне без тебя! Что хочешь делай со мною! Только не кляни! Не гони от себя! — быстро выдал себя сквернавец. — Смотри! Отпускаю покорно тебя! Отдаю себя на суд тебе же и Даждьбогу! Впредь неволить не стану!

И отпустил Лагоду обидчик…

— Тихон! Ты⁉ Живой! Правду, значит, говорил пришлый… — и осеклась. Невдомёк Тихону, радость, аль кручина рвалась со словами Лагоды, вмиг охваченною отчуждёнными мыслями.

— Я… — вместо согласного кивка протянул несмело Тихон. — Вымаливал у Дажьбога прощение твоё! Кажется, милость дарует славный Боже! — широко по-доброму улыбнулся Тихон.

* * *

— Гордей! Не давал ты наказа эдакого, да всё же… — доложил запыханный оружейник Милорадовича, своим ранним появлением и видом невольно заставляя хозяина поспешно закончить сборы в дорогу в край родимый.

Гордей лишь бровь приподнял.

— Лагода Светозаровна… одна покинула терем с первыми лучами… Проследил. К капищу путь держала. Да там уж гость иной схоронился! Валигоров сын… МЛАДШОЙ.

Побелел весь Гордеюшка. Да, видать, кулакам сжатым гнев не унять — ринулся к дверям дубовым князь, бросив леденящее:

— Веди, Белояр!

Дорогою Белояр масло в огонь подлил:

— Да не спеши так, князь! На сей раз подмога ей, сдаётся, не надобна.

— Думаешь, сговор? — всё так же холодно чеканил Милорадович, ужо наслышанный о «примечательной дружбе» Тихона и Лагоды. С недавних пор не покидала мысль его, что Лагода лишь из гордости Тихона мучает. Не исключено, что забавляется она им, как кошка с мышью: сперва лаской одарит, опосля коготочки выпускает. Неужто при первой встрече с ними в малиннике он был самовидцем лицедейства[14] «Милые бранятся — только тешутся»⁈

— Бес их разбери! Поначалу видел, как подкрался чёрт неугодный, рот зажал княжне… Я было рванулся, вмешаться пристало… Засим сам же Тишаня отпустил пуганную Светозаровну. Толковать покойно стали… Я окольною тропою к тебе — доложить.

— Думаю, Белояр, я… не сделал ли ошибки, когда обещал Всеволодовичу проститься с холостяцкой жизнью⁈

— Не знаю, князь! Тебе виднее. Да только, что правда, то правда — неймётся оной девке! С такой намаяться любому придётся! Прости, Гордей Милорадович, да вижу я, околдовала тебя рыжая бестия, пусть и княжья дочь! Тьфу! Признался же сам Светозар, кличут её неспроста «Чародейкою доброградовой»! Стерегись, Гордей Батькович! Руби, пока не поздно, силы колдовские!

— Не верю я в ведовство! Да отпираться не стану — СИЛУ НАДО МНОЙ ИМЕЕТ ОГНЕННАЯ! Судьба-злодейка! Да-а-а… не чаял я, нелюбом быть в мужах!

— Про то я и баю! Да в Спасово любая, только свистни, за тебя с честью и радостью пойдёт! А эта… Была б моя воля! — схватился за рукоять меча молодчик.

— Ну! будет с тебя, буйная голова! Сам я вызвался подковать чертовку в понёве, самому объезжать строптивицу! Хорош тот кузнец, что счастье себе сумеет выковать.

— То-то и оно! Видел не раз твою работу на наковальне, многим кузнецам в пример, ДА НЕ КУЗНЕЦОМ ТЕБЕ БЫЛО СУЖДЕНО РОДИТЬСЯ, А КНЯЗЕМ-УДАЛЬЦОМ!

— А князю, коль он, в самом деле, удалой, не зазорно и все ремёсла знать!

Хорониться, таиться Гордей и оружейник не стали от полюбовников, прямиком к доброградову капищу пожаловали.

А застали одну Лагоду.

Белояр скорёхонько и как можно незаметно откланялся. Оглядел кругом местечко товарищ, прикинул куда Тихона сдуло — и ждать в сторонке указаний.

— А я слыхивала, искоренили спасовцы в своём краю язычество, верой и правдой служат Христу! — съязвила Лада, гадая, каким ветром занесло чужанина к ногам идолов. — А ты, значит, князюшка, украдкой молитвы слагаешь отцу-Дажьбогу! А что, если не схороню сей тайны от твоих подневольных да Огнеслава-брата⁈

— Верно говоришь, разумница, — спасовцы Христа с радостью приняли! А в Ненаглядово чтут веру каждого. На моей земле младой и ПРАВОСЛАВНЫЙ ХРАМ, и ЯЗЫЧЕСКОЕ КАПИЩЕ новизной сияют, как сам городишко, — не удержался, прихвастнул князь. — Порой Огнеславу свет обоих молелен спать не даёт. Я дал совет добрый брату: на ночь ставни плотно закрывать. Знать бы, об чём ТЫ в сей час молитвы слагала, да помочь бы им осуществится! — хитро ответил Гордей. — Да, видно, опоздал я.

Гордей ближе к жертвеннику шагнул, бросил взгляд на него и присвистнул:

— Фить! Эко сколько требы[15] нанесла светлому Дажьбогу! Как же ты в одиночку дотянула столько даров⁈

Смекнула Лагода, что Милорадович знает, что не одна она тут славила Светлого. Вот и потешается! Тихон и в правду, требы от души навалил к ногам Дажьбога допрежь её прихода.

Гордей увидел замешательство Спесивицы Светозаровны, и, до глубины души уязвлённый её то и знай дерзкими деяниями, давай дальше подтрунивать:

— Мой дар в сравнение с твоими убогим будет!

Гордей вынул из поножей чудесной работы клинок, с видным яхонтом вишнёвым на рукояти. Поднял лучину с огневища близ Дажьбожьего лика, раздул искорку, а поднёс приношение своё к ногам Стрибога[16] . С клинком прощаясь, как-то показательно князь, забавляясь, обратился к идолу избранному:

—Вездесущий Отче наш, Стрибог! Стал я к исполнению замысла своего, дела светлого, чтобы род мой в силе приумножить. Силой великой надели меня, чтобы путь к победе очистить мог, чтобы просторы земли родной покорились мне, чтобы разметал препятствия лихие вражеские. Пусть сила моя поражает врагов, как стрелы твои, и буду лишь победы знать я. Слава тебе, Боже Полуночи, Полудня, Востока, Запада, Слава сыновьям твоим — Ветрам-Стрибожичам! Слава яри твоей, что Вселенную наполняет! Пребудь, Боже, со мной в небе и на земле, на чужбине и на Родной Земле. Потому что я с тобой в исполнении завещаний Вышнего! Слава тебе, Стрибог!

Дерзкое, шаловливое славление Стрибога князем Спасовским с головой хулителя выдавало Лагоде — БЕЗБОЖНИК он! НЕХРИСТЬ[17] !

В вину себе не ставил Гордей сеЮ явь[18] . И поделом. Опережал князь своё время! Двоеверие среди люда учёного — верный путь к вольнодумству. Да нельзя сказать, чтоб уж совсем безбожником считал себя князь… Веровал он, по-своему, в добро да зло, тьму кромешную — смерть неминуемую, да ясный свет — жизнь здешнюю (земную), полнокровную. И понимал: любая вера подневольных в узде заставит держать, убережёт от соблазнов, душу губящих, другим жизни не дающих.

Увидев в глазах девицы испуг неподдельный и догадываясь, о чём просила в свою очередь та у Дажьбога, Гордей решил в крайний раз поддеть ярую язычницу (кабы не хватились их искать да гадать, что к чему!):

— Поглядим теперь, сладкая, чья мольба приглянется славным Богам! Кто первым откликнется на наши слова, кому из нас веру терять не доведётся.

[1] Яму — прост . ему.[2] Небажанный — диал . нежеланный.[3] Ан (частица) — прост . используется для усиления противопоставления тому, что предполагается, утверждается; а вот, а всё-таки, нет. Здесь: а вот.[4] Тягаться — соревноваться, состязаться.[5] СРО́ДНИК , -а, м. Устар. и прост. То же, что родственник .[6] Сие — устар . это.[7] ДЩЕРЬ , -и, ж. Книжн. устар. Дочь.[8] ЦА́ЦКА , -и, род. мн. — цек , дат. — цкам , ж. Прост. Детская игрушка.[9] Горлинка — То же, что горлица; небольшая лесная птица семейства голубиных.[10] Ладанка — здесь: маленький мешочек , в который кладут ладан , заговор или какой-нибудь амулет и носят на груди в качестве оберега .[11] КА́ПИЩЕ , -а, ср. Языческий храм у восточных и прибалтийских славян дохристианского времени ( ист. ).[12] ПОЧА́ТЬ , — чну́ , — чнёшь ; прош. по́чал и поча́л , почала́ , по́чало и поча́ло ; прич. страд. прош. по́чатый , по́чат , почата́ , по́чато и поча́тый , поча́т , почата́ , поча́то ; сов., перех. ( несов. починать). 1. также с неопр. Устар. и обл. То же, что начать .[13] Дидо, Дед-Всевед - Бог-Творец, обладатель земных и космических тайн. Творец Вселенной, Света.[14] ЛИЦЕДЕ́ЙСТВО , -а, ср. Устар. 1. Театральная игра, представление.[15] ТРЕ́БА , -ы, ж. То же, что дар. Языческий обряд принесения жертвы; жертвоприношение.[16] Стрибог — бог, верховный повелитель ветров, которые веют с моря стрелами, то есть мечут молнии из дождевой тучи. Его почитали и как истребителя всяческих злодеяний, разрушителя злоумышлении. Богом ветра, бури и войны почитался Стрибог. Ср. Дажьбог, Даждьбог — в восточнославянской мифологии: имя языческого бога Солнца и его олицетворения.[17] НЕ́ХРИСТЬ , -я, м. 1. Прост. устар. Человек нехристианской веры, а также человек, не верующий в бога.[18] Явь . — Здесь: факт.