Глава 25 Сестры

Сестра с сестрою, как река с водою.

Пословица

Благодатный, хоть и беспокойный сон овладел Лагодой у самого рассвета. Они так и заснули близ костра: Гордей, привалившись спиной к стволу ракиты, а Лагода — устроившись на его груди, укрытая охабнем. Князь не сразу её разбудил — жаль было тревожить ту тихую отраду, что впервые за долгое время появилась на её лице. Лишь когда самого его дрема стала одолевать, а рука, обнимавшая жену, онемела, он ласково растормошил Лагоду, помог ей подняться, усадил на Грома и позволил коню рысью тронуться с места. Лагода, ещё не до конца очнувшись от сна, доверчиво прильнула к его спине, и в этом безмолвном движении было больше тепла, чем в любых словах.

Теперь дорогою беседа сама собою завязалась. Ночного разговора уста обоих избегали, спервоначала о судьбе Огнеслава и воле Рюриковича поведал Гордей, засим выведала Лагода о том, как прознали о ее татьбе ненаглядовцы.

К полудню добралась супружеская чета до врат Ненаглядово. Встречаюший люд ликовал, приветствовал князя с молодой княгинею, подбрасывая шапки вверх, выкрикивая свадебные прибаутки. Ить не догулял народ на пиршестве их званом! Мальчишки бежали за конём, восторженно голося, а две бойкие бабёнки даже попытались перекрыть Грому дорогу, размахивая рушниками и зазывая молодых на «вторую свадьбу» — погулять, дескать, как следует. Гордей придержал коня, окинул их озорным взглядом и крикнул:

— Нешто мало гуляли⁈ Дайте княгине дух перевести! А то, глядишь, и сбежит — догонять придётся, а я ужо набегался!

Народ одобрительно зашумел, приветствуя шутку князя. Лагода подняла глаза на миг — и сама невольно улыбнулась: Гордей, поймав её взгляд, подмигнул так лихо, что она снова опустила лицо, а щёки её заалели пуще прежнего.

Выказывал радость своему люду Гордей, Лагода же глаз не поднимала, щеки её алели от пристального внимания.

На пороге княжьего сруба встречала их лишь Веселина Светозаровна. Лобызанья пылкие, слезы неудержимые сестёр позволили Гордею отдать наказы дворне, утешиться вестями со Спасово. Огнеслав, хоть и был до сих пор в беспамятстве, да всё Спасово молитвами, плачем не прекращало смерть гнати со своего двора.

Решил Гордей Милорадович ночь с супругою провести в Ненаглядово, а по утру тронуться с ней в Спасово. Народ украдкой шептался: «От себя князь не пущает, крепко привязала его княжна рудой косою! И татьба, и молва не помеха…»

Весь день сестры не расставались, Веселина Лагоде покоя не давала распросами о Тихоне, о жизни в зареченской сторожке.

— Лагода, одного не пойму: что с Тихоном-охальником теперича будет⁈

— Бежал он, в Тор… — спохватилась вдруг Лада, не договорила «…в Торжок»: не надобно и Весёле знать, куда подался Тихон. Пускай живёт подале да в достатке, средь люда бывалого, удалого, глядишь, купеческая дочь какая и приглянется, — …втор ой раз не сайдет ему с рук, знать должен! Видать, далече подастся! — выкрутилась Лагода подбирая слово, что заменит её сорвавшееся: «в Тор…».

— Дурак! На ТЕБЯ да МУЖНЮЮ позарился! Когда Яринка ему токмо и чета! Ты знаешь, Яринку я выгнала с земель Ненаглядовских и Доброградовских, — не удержалась и всхлипнула Веселинка. Ведь вместе они росли, все печали да радости делили доныне.

— В сердцах ты Весёла рассерчала, знает она сие, не раз еще к ногам твоим бросится. Вот увидишь! Как в Доброград воротишься, она ужо и там, меж дворов бродит. А я зла не держу, сама во всем виновата… А любовь она такая… Жаль Ярину!

— Какая? — донемалась несведущая в делах сердечных Веселина.

— Такая… слепая, — вздохнула Лагода и вдруг, усмехнувшись, добавила: — Помнишь, как на ярмарке в Доброграде Дарьян за ней ходил, как телок? А она на него и не глядела! Всё в облака смотрела, в которых Тихона рисовала. А Дарьян, бедный, даже с кузнецом поссорился, чтоб для неё колечко серебряное выменять. Ну да ничего, авось опонится Ярина, о Дарьяне вспомнит, если в себя придёт.

— Дай-то Бог! — перекрестилась Веселина. — Стало быть, верно я разглядела, ведомо тебе о ней, о любови, раз так складно о ней баешь. Покорил-таки твое сердце Гордей Милоралович?

— Весёла! — смущаясь, кинулась в объятья сестры Лагода. — Страшно! Что будет?

— А у самой глаза сияют, будто смарагд! А то и будет! Счастье разделишь с Гордеем Милорадовичем на двоих! Радость поселиться в сей чертог, придет день, и детскими голосами наполнится он. Ты только боле не дури! Нрав умерь! Как и должно жене, уступай, мирись первою…

Еще долго Весёла поучала старшую сестру, будто знала жизнь замужнюю. Да Лагода и не слушала её, лицом сияла, а перед глазами всё своего мужа видела. Радушного, задорного, милостивого, заботливого… Она так размечталась, что Веселина дважды позвала её по имени, прежде чем Лагода очнулась и переспросила: «Что? А? Да, наверное…» — хотя и не слышала ни слова.

Вызволила сестер из комнаты Веселы трапеза вечерняя в парадном чертоге, где люд весь дворовой сего дня и отужинал, чествуя возвращение князя скромно, но задушевно, поелику первую чарку всем пришлось поднять за здравие старшего Милорадовича.

Опосля трапезы девицы отвели Лагоду в господскую опочивальню и по приказу князя помогли ей приготовиться ко сну. Лагода, слушаясь советов сестры, нрав не выказывала, как оставили её одну, косу послушно расплела и стала ждать мужа, утопая в белоснежных простынях. Лишь сердце было не в ладу с ней — гулко билось, будто хотело выскочить из груди и встретить Гордея раньше, чем он войдёт в дверь.

Долго Лагода прислушивалась к быстро смолкающему шуму чертогов, металась, куталась в одеяло от легкой приятной зноби, дотоль не ведомой ей, но лишь за полночь различила она шаги князя у дверей опачивальни. Лагода замерла, невольно сомкнула веки, прикрыв перепуганные глаза.

Дверь не скрипнула, но все же слабый звук издала, возвестив о прибытии хозяина.

Не спеша Гордей прошел к своему резному ночному столику, на коем покоились свечи, бесшумно затушил их поочереди, оставив лишь один огарок.

Казалось, Лагода мирно спала: волосы по подушке, рука под ланитой.

Однако, когда Гордей окончил снимать с себя одежку, заметил, как ресницы Лагоды вдруг задрожали. Улыбка коснулась уголков его губ. Не спит! Ждала…

Примостившись под одно одеяло с Лагодой, Гордей открыто стал разглядывать её лицо. «Выдаст себя? Или все так же будет робеть спесивица?»

Выдержкой Лагода обладала не абы какой, и все же она подвела её в миг, когда стоило Гордею коснуться пряди её волос у виска, веки Лады вдруг широко распахнулись. Гордей снова улыбнулся.

— Прости. Не успел пожелать тебе доброй ночи, — он склонился, как ей сначало показалось, к её устам, но близ них он остановился и лишь вдохнул аромат её волос, — ромашка и мята пьянят и дурманят! — Гордей с нежностью коснулся устами её лба. — Если бы ты знала, сколько раз я корил себя за данное слово тебе у реки: «… коль обряду быть — боле не прикоснусь, если сама сего не возжелаешь!» — князь разочаровано перекатился на спину, доказывая, что слово так и держит, и добавил: — В твоих глазах все еще страх, я буду ждать иного блеска в них.

Услышав вздох Лагоды, как Гордею казалось, вздох облегчения, он снова повернулся к ней лицом и скорее по-отечески заключил ее в объятия.

Да перепутал он, то был вздох разочарования да вздох от обиды на саму себя, некогда спесивицу.

«Отчего же я не смела? Ведь сама виновата! Кашу заварила, мне и расхлебывать! Как признаться, что мил да люб ты, Гордеюшка?..»

Еще долго вопрошала без слов Лагодка, да князя благодатный сон сморил. Измотала его родня непутёвая.

Лагода лежала, прислушиваясь к его дыханию, и внутри неё бушевала целая буря. Она так хотела повернуться и сказать ему всё — что боится, что ждала, что уже не хочет быть вольной, а хочет быть его. Но язык не поворачивался. Тогда она, собрав всю свою смелость, которая всегда была при ней в избытке в спорах и перепалках, но так легко исчезала в минуты нежности, медленно, робко положила свою руку ему на грудь, чтобы чувствовать его биение сердце.

Не просыпаясь, он притянул её чуть ближе, и Лагода не сопротивлялась. Напротив — она сама придвинулась к нему, уткнулась носом в его плечо и, уже почти проваливаясь в сон, прошептала:

— Милый…

Гордей, словно услышал слова Лады, и крепче прижал её к себе.

А в окно уже заглядывал новый рассвет, и первые лучи солнца золотили их сплетённые тени на белоснежных простынях.

Так был встречен новый рассвет в Ненаглядово…