Глава 24 Сторожка

Мужа с женой коли день поссорит,

ночь помирит.

Пословица

Токмо и показалась невдалеке искривлённая временем изба в сумеречном сосеннике, следовавший весь путь за зареченским нáрочным сломя голову Гордей протянул:

— Пр-ру-у! Громушка! Сбавь прыть! Дай дух перевести…

Промолвил Гордей сие, дабы подать знак сопровождающему, ибо желал сам наведаться в сторожку, а его велел обождать, покуда не вернется к месту.

Спешился князюшка, поводья кинул провожатому и с гулким сердцебиением пустился к срубу, в коем Лагода невольницею была сим временем.

Стучать не стал, ить и слышал возню людскую в избе, распахнул настежь двери и услышал вскрик напуганной Лагоды Светозаровны.

Лагода…

Застал он свою княгиню-молодку за тем, что с утвари деревянной в ведерце неказистое сметала стряпню, всю, что ни была приготовлена ею намедни, ибо покидать замыслила сию зареченскую темницу. Поодаль копошился какой-то малец-удалец, горнило печи ворошил, водицею гасил. И малец спужаться успел, обернулся, за ухват схватился. Кажись, и безус, а боронить-то храбрец!

Оглядел Гордеюшка взором всю избу, боле в теплушке никого и не видно было. Ан жаль! Рука сама тянулась к ножнам, еще с порога. Где ж соплеменник ея растреклятый — Тихон⁈

Заломила Лагода сперва руки, засим одною рукою ухватилась за стол, глаза прикрыла и присела на лаву. Прибыл князь светлый, муж уязвлённый! Чего ждать⁈ Позорной кары, аль прощенья вожделенного?

— Где он доброградавец, пёсий сын⁈ — надтреснутый голос Милорадовича внезапу разрезал тишину.

— Бежал, — испуганно выпалил юнец, уже и догадавшись, кто пред ними.

Вмиг вырос Гордей пред Липком, не страшась никакого ухвата, за ворот молодца ухватил, ить думал, паренек — прислужник соплеменника.

— Когда? Куда путь держит? Говори!

— Оставь его, Гордей Милорадович! Молодца я благодарствовать стану и денно, и нощно, что от беды меня вовремя уберег. Его стараньями сладилось всё, от плена уж я избавлена. Не гневайся! Не знает он, куда подался Тихон-лиходей! — тараторила Лада, страшась подняться, ноги будто приросли к полу. — И я не знаю, — соврала нарочно Лада, намереваясь уберечь мужа от новой беды, ить мало времени прошло с тех пор, как Тихона она уговорила бежать. Да с его хромотой далеко не скрыться ему, глупцу!

Вышел молча Гордей из сторожки, присвистнул провожатому своему, переговорил с ним с глазу на глаз, видно было, как зареченский кивнул ему и вдруг ускакал. Снова в избу шагнул князь. Одарил Лагоду взором пристальным, осмотрел её всю, с головы до пят. Будто искал изъяна. Приметил, на груди жена обтянута была тряпицею. По всему видать, изодрано платье жены. Желваки заходили на лице Милорадовича. Взгляд тут же невольно перполз на лежанку избёнки. Кулаки сжались сами собой, эх по Тихону бы приложиться им.

— Ехать верхом сможешь? — гнев и ярость искрили из уст Гордея, а Лада расслышала в его словах лишь грубость. В глаза не смотрела, побоялась презренье узреть.

— Смогу, — скоренько ответила Лада, радёханькая и тому, что Гордей с собою её берет. — Позволь проститься с богомольцем.

Ничего не ответил князь, снова вышел из избы, вынул из седельной сумки лакомую снедь для Грома и стал проверять подпругу своего скакуна.

Лагода крепко сжала руку Липка, снова благодарствовать стала с жаром его, что вовремя весть принес с Зареченска для Тихона худую: отряд воеводы-наместника путь держал к сосеннику за ней-пленницей. В ушах в тот час звенели лишь страшные слова Тихона: «Вздумаешь бежать — и меня и себя сгубишь!», посему опрометчиво слово дала горе-похитетелю: «Тихон, беги, молю! Со мной пропадешь, а я готова смерть принять от твоей руки, ибо не пойду с тобой ни за что ныне! Но слово даю, если спасешься, в Торжке встретимся, КОЛИ ОТРЕЧЁТСЯ ОТ МЕНЯ СЕМЬЯ… И МУЖ! Только тогда Богам и поверю, что ты моя судьба…!». Тихон схватил в охапку Лагоду и, не стесняяся запыханного гостя-богомольца, запечатлел на её устах прощальный поцелуй, сладкий, жадный, безумный, чтоб навек запомнился его зазнобушке. Лагода впервой не противилась… Мысль в его головушке и воссияла: «Знать, есть еще надежда на блаженное благондествие с лю́бою!!»

Так Лагода и спасла их обоих от гибели неминуемой…

А что же ныне?

Вот он муж… Как и грезелось!

Вот он желанный… Как и ни чаялось!

Да вот лют… немилостив…

Усадил Гордей Лагоду на Грома пред собой, всё также слов не роняя, богомольца и взором не одарил, лишь бросил кошель с монетами к ногам юнца. Коль правду говорит княгиня, знать, награды достоин малец. По всему видно неистовствовал князь-муж. Виноватого искал.

Лагоде невдомек. Зачем он так с молодцем? Хорошо, что Липкý в избе Лада предложила и помощь, коли надобна будет, и пристанище в Доброграде при батюшке родном.

Нетерпеливо пришпорил гнедого князь и пустился рысью в сторону Ненаглядово, опомнился чрез время, так и Лагоду потерять можно и скакуна загнать. Дрожит ведь вся, как осиновый лист, к нему и прижаться боиться. Усмерил шаг Грома и произнес намеренно бесцветно:

— Ты замерзла, охабень согреет.

Одной рукой он придержал вожжи, другой стянул с крупа коня накидку, протянул Лагоде. Но и набросив одежу, Лагода была натянута, как тетива. Тогда Гордей силою придвинул её к себе.

— Путь не близок! Без привала Гром свалиться с ног. У речного брода станем до зари.

— Я могу идти пешком, — необдуманно пролепетала Лада.

— Дорогу ты не знаешь. Коня жаль, — холодно отрезал Гордей, давая понять, что придётся самой идти, коль воспротивится.

Минуя очередную луговину, остановились, как и сказал Гордей Милорадович, на узкой лесной прогалине близ речной отмели.

Спрыгнув с коня, Гордей, было, потянулся помочь спешиться Лагоде, да та справно поспешила сама приземлиться на густую траву.

Гордей отстегнул седельную сумку, положил её небрежно на островок с невысокой травой.

— Найдешь в сумке снедь. Я не голоден. Напою Грома, наберу воды в дорогу.

Пробираясь сквозь камышовые заросли, Гордей быстро нашел пологий бережок реки. С него было удобно и самому напиться речной прозрачной воды.

Тишь. Ночка ясная щедро усыпала яркими самоцветами небосклон.

А на сердце тьма непроглядная…

Огнеслав, Оляна, Лагода… Горечь их судеб эхом отзывалась в сердце княжьем.

Лагода сама не своя была. Ее так и знобило. К снеди не притронулась, хоть и голодна к тому времени была. Кусок в горло не лез. Все также кутаясь в охабень, Лада присела у раскидистой ракиты, прислонившись к ней спиной.

Так и застал ее Гордей Милорадович. Он протянул ей баклагу с водой и стал разводить костер.

Молчание князя душило Лагоду, она не смело, почти прошептав, обескуражила его:

— Вернешь отцу?

— Не для того мы клятвами обменивались у алтаря, чтоб при первой же горести, смалодушничать, бесам дать править нашеми судьбами. Ить одна она у нас теперь на двоих.

Каждое слово мужа Лагода с упоением слушала, казалось, должно ей успокоиться, да в сторону её он так и не глянул ни разу. Противна она ему. А разве может и быть по-другому? Тихон верно говорил: «Милорадович чести своей не уронит! Иным обласканною взад не примет! Меньшухой разве что оставит, как в старину…» Да ведь не знает Гордей! Верна она ему, верна! Да хоть и кричи, не поверит ведь!

— Меньшухой быть мне в доме твоем? — все не унималась Ладка.

Гордей невольно, а все ж кольнул отповедью:

— Коль обряду языческому верна была, такой доли б не миновала, должно быть. Отчего вопрошаешь эдак? Будто муж я мил. Словно маета одолела? Прощались, хладна была. Казалось, радовалась моему отъезду…

— Виновата я, князь, пред тобою… — хотела было оправдаться Лагодка и признаться, что сдалось её сердечко в день прощанья, только запоздало оно — отбыл муж уж. А тут татьбою суждено было стать…

Да Гордей не дослушал, своё домыслил. Завёлся и вторить:

— Виновата… Мне неотёсанность Тихона-мужика отныне благодарствовать, что в объятья мужа теперь тебя загоняет⁈

Тут он намеренно прошелся взглядом по верху ее рваного платья. Не укрыться Тихону от расплаты, его лазутчики найдут его, где бы то ни было, отдан уж приказ чрез провожатого в стожку!

Лагода съежилась, руки на груди скрестила.

— Ты в праве гневаться! Я не ропщу… Ты честен был со мною с первой встречи. Я заслужила недоверие твоё, князь! Но только не презренье…

В её голосе звучала мольба. Вот-вот её голос дрогнет, и он услышет тихий плач. И тогда он пропал! Гнев, коим Тихон распалил князя, был для него единой преградой, дабы не прижать жену к груди, словно утопающий за соломинку хватался он за него. Да токмо и та соломинка готова была рассыпаться в прах. Да пуще страшил норов Лагоды Светозаровны, ведь запал он ей в душу, знает сам про то, да все одно к себе до ныне не волила подпускать. Бросалась словами злоречивыми, горячными: «Берегись, Гордей Милорадович! Знай! Поквитаюсь с тобою! Жизнь немила со мною будет!», «Помни, Гордей Милорадович, я обещала тебе у реки жизнь несносную!».

Гордей выдохнул мягко:

— Сядь ближе к огню.

Он похлопал ладонью по земле рядом с собой, приглашая. Лагода замерла на мгновение, будто всё ещё сомневаясь, но потом в глазах её мелькнул тот самый огонёк, который Гордей так редко видел и так часто ловил себя на мысли, что хочет видеть снова. И она улыбнулась. Искренне, лучезарно, без тени прежней настороженности или гордости. В этой улыбке не было ни вызова, ни страха — только тихое, робкое доверие, которое она наконец-то позволила себе.

Она опустилась на указанное место, и в тот же миг ощутила жар не только костра, но и его объятий — будто братских, убаюкивающих, таких тёплых, что у неё перехватило дыхание. Гордей обнял её, не спрашивая позволения, и она не отстранилась, а напротив — прильнула к нему, словно искала защиты от всех бурь, что обрушились на её долю.

Теперь никому не хотелось нарушать тишины, вопрошать и отповедью ранить. Пусть царит перемирие! Пусть хотя бы эта ночь будет мирной. И время сжалилось — замедлило свой ход до зари, словно понимая, что эти двое заслужили хотя бы несколько часов покоя.