Высокий мир тонул в тягучей, безупречной скуке, как и тысячи одинаковых дней до этого. Ни единое облако не смело омрачить идеальную лазурь небесного свода, ни один порыв ветра не нарушал геометрически выверенного спокойствия вековых деревьев в королевском саду. В просторных, залитых мягким светом покоях принца Иллиэля густо пахло цветущей меллорновой пыльцой, древними книгами и тем легким, тревожным озоном, который неизменно сопровождал работу сложных пространственных артефактов.

Шел четырнадцатый день июня 1996 года по земному летоисчислению. Иллиэль сидел на высоком резном стуле, чья спинка повторяла сплетение ветвей мирового древа. Вечное предвечернее солнце падало сквозь узкие стрельчатые окна и ложилось теплой золотистой полосой на светлую эмаль деревянного корпуса Бежевого Ящика, установленного на массивном письменном столе.

На зеленоватом экране артефакта мерцал расшифрованный текст последнего послания от леди Ольги. Принц читал медленно, вдумчиво, словно пробуя каждое переведенное слово на вкус. Он пытался уловить скрытые смыслы, способные потеряться при прохождении через грубые кодировочные заклятия.

Внимание привлекли совершенно незнакомые, угловатые земные термины, ломавшие привычный ритм послания. Иллиэль нахмурился, вглядываясь в странные символы, и произнес вслух, разделяя на слоги:

— Ден-ди. Ма-ри-о.

Звуки царапали нёбо, отказываясь вписываться в плавную гармонию высокого эльфийского языка.

Принц откинулся назад. Учитывая суровую, полную лишений реальность Земли, эти понятия не могли означать нечто легкомысленное. «Денди», вероятно, было названием жестокого испытательного полигона, арены для проверки крепости духа. А «Марио» звучало как имя собственное — скорее всего, великого воина-мученика, чью судьбу земляне заставляли проживать своих юношей ради инициации. Иллиэль решил, что обязан увидеть этот суровый тренажер своими глазами.

Он поднялся и сделал шаг вдоль столешницы. Придворный маг Арантир сидел прямо на полу сбоку от стола, прислонившись затылком к массивной дубовой ножке. Старик обхватил голову руками и выглядел так, словно поддержание межмирового канала связи выпивало из него остатки жизненных сил.

Услышав категоричный приказ принца немедленно, сию же секунду визуализировать этот таинственный земной тренажер под названием «Денди», Арантир замер, а затем издал долгий, булькающий, полный неподдельной душевной и физической муки стон. Он медленно поднял на Иллиэля покрасневшие, воспаленные от недосыпания глаза и начал сбивчиво, едва ли не со слезами в надломленном голосе, жаловаться на свое состояние.

Архимаг утверждал, размахивая дрожащими руками, что его внутренний источник маны сейчас похож на пересохший, засыпанный песком колодец. Он клялся всеми стихиями, что предыдущие сеансы пробивания межпространственной бреши для отправки шуток про круглого голема из теста едва не разорвали тончайшую ткань мироздания вокруг их дворца. А вытягивание столь сложных зрительных образов из хаоса чужого мира, по его убеждению, неминуемо приведет к полному выгоранию разума. Он категорически отказывался проводить этот безумный ритуал и умолял принца довольствоваться текстом.

Но Иллиэль был непреклонен. Его лицо превратилось в холодную, безупречную мраморную маску. В голосе молодого принца внезапно зазвучал тот самый ледяной, повелительный, пробирающий до костей металл, который тысячелетиями заставлял беспрекословно склоняться целые гордые народы перед троном его отца-владыки. Принц напомнил съежившемуся магу о его нерушимых клятвах крови, о священном долге перед короной и о том, что познание чужой, столь сложной культуры — это вопрос абсолютной государственной важности, не терпящий возражений.

Столкнувшись с непоколебимой стеной абсолютной власти, Арантир обреченно поник острыми плечами. Он тяжело, с кряхтением опираясь свободной рукой о каменную стену, поднялся на затекшие ноги. Отряхнув подол испорченной мантии, маг обреченно поплелся на середину огромного зала.

Он встал в самый центр пересечения невидимых магических линий и, сделав глубокий, прерывистый вдох, воздел худые, трясущиеся руки к высокому сводчатому потолку, расписанному фресками. Ритуал начался. Арантир забормотал древние, давно забытые формулы астрального поиска. Его голос, сначала тихий, постепенно набирал силу, срываясь на пугающий хрип от колоссального перенапряжения голосовых связок. Вокруг его узловатых пальцев начали медленно закручиваться тугие, плотные, пульсирующие потоки сырой магии. Они переливались глубоким, почти черным индиго и тусклым, болезненным серебром.

Просторные покои до предела наполнились агрессивным статическим электричеством, от которого закололо кожу. Мельчайшие пылинки, кружившие в лучах света, внезапно замерли в пространстве, словно время для них остановилось. Лицо Арантира страшно исказилось от чудовищного физического и ментального усилия, его зубы скрипнули. По бледному, покрытому глубокими морщинами лбу покатились крупные, тяжелые капли ледяного пота, оставляя светлые, чистые дорожки на испачканной магической сажей коже. Центр зала перед магом начал наливаться нестерпимо ярким, пульсирующим, неестественным светом, от которого слезились глаза. Иллиэль, затаив дыхание и чувствуя, как мелкие волоски на его руках встают дыбом от избытка энергии, сделал осторожный шаг назад. Он внимательно, не моргая, наблюдал, как прямо из воздуха, с влажным треском прорывая саму ткань стабильной реальности, начинает формироваться дрожащая, полупрозрачная астральная проекция неизвестного артефакта.

* * *

Когда тяжелое, выматывающее заклинание наконец завершилось, и Арантир, обессиленно выдохнув целое облако сизого пара, опустил плети рук, в самом центре зала стабилизировалась странная, невиданная ранее иллюзия. Иллиэль, чувствуя смесь священного трепета и жгучего любопытства, с благоговением принялся медленно обходить её по кругу, изучая каждую мельчайшую деталь чужеродной конструкции.

Основу этой громоздкой композиции составлял массивный, пузатый и выпуклый стеклянный куб, заключенный в грубую темную оболочку. Куб излучал в полумрак изысканных эльфийских покоев резкий, неестественный, мертвенно-бледный свет, который не отбрасывал правильных теней. Прямо под этим сияющим кубом, на уровне колен, покоился угловатый, лишенный всякого изящества серый пластиковый алтарь. В его верхнюю, открытую часть был намертво, с явным усилием вставлен прямоугольный желтый камень — очевидно, главное средоточие силы этого механизма, хранитель душ.

От нижнего края серого алтаря тянулся длинный, извивающийся по мраморному полу подобно толстой черной змее шнур. Этот шнур оканчивался в пространстве небольшим прямоугольным ритуальным амулетом управления. Иллиэль, преодолев легкую дрожь, наклонился ближе, внимательно разглядывая этот странный пульт. На его плоской серой поверхности располагались выпуклые, кроваво-красные круглые кнопки, гладкие от тысяч чужих прикосновений, и странный, строгий черный крест, вероятно, символизирующий стороны света или направления духовного пути. Принц почувствовал, как пересыхает во рту: он стоял перед действующим, пульсирующим энергией древним алтарем чужого мира.

Внезапно выпуклая поверхность стеклянного куба с негромким щелчком вспыхнула, и Иллиэль невольно отшатнулся на полшага. Внутри этого куба, который, как с изумлением заметил эльф, состоял из десятков тысяч крошечных светящихся квадратиков, возник угловатый мир. Цвета здесь были агрессивными, ядовитыми, кричащими, бросающими вызов всей утонченной эстетике Высокого мира: плоское синее небо и ядовито-зеленая, покрытая геометрическими узорами земля.

А затем в центре этого мира появился он. Маленький, коренастый человек с выдающимися темными усами, облаченный в простой, но яркий рабочий комбинезон красного и синего цветов. Иллиэль замер, боясь даже вздохнуть. Он мгновенно понял, что перед ним — тот самый голем, сосуд, созданный из чистой, кристаллизованной информации, в который вселяется земная душа для прохождения испытания.

«Мозаичный голем…» — благоговейно, почти беззвучно прошептал принц, завороженный странной, дерганой, угловатой пластикой этого существа.

Повинуясь невидимой, но явно властной воле неизвестного земного божества-оператора, голем внезапно пришел в движение. Он сорвался с места и побежал слева направо, навстречу неизвестности. Иллиэль с нарастающим внутренним напряжением, подавшись всем телом вперед, следил за его трудным путем. Маленький человек совершал невообразимые, нарушающие законы гравитации прыжки, с невероятной легкостью перемахивая через исполинские зеленые трубы, уходящие глубоко под землю.

Затем произошло то, что заставило Иллиэля содрогнуться. Голем разогнался и начал с пугающей жестокостью биться собственной головой о тяжелые, парящие в воздухе кирпичные блоки. Принц прижал руку к груди, поражаясь этой дикой, первобытной жертвенности. От страшных ударов каменные блоки крошились в пыль, и из их обломков с резким, мелодичным звоном вылетали сияющие золотые монеты. Осознание ударило Иллиэля подобно молнии. Земляне заставляли своих големов добывать сакральное золото собственной болью, раз за разом разбивая черепа о твердый камень мироздания! Какая бескомпромиссная, суровая философия крылась в этом простом действии!

Но, как оказалось, настоящее, смертельное испытание было еще впереди. На пути целеустремленного усатого человека внезапно возникло омерзительное, порожденное больной фантазией демиургов создание — агрессивный, насупленный ходячий гриб на коротких ножках. Иллиэль напряг все мышцы, ожидая великой, эпической битвы, готовясь увидеть, как голем выхватит оружие или применит магию. Но усатый человек, лишь на долю секунды не рассчитав дистанцию и высоту прыжка, просто вплотную столкнулся с чудовищем.

В ту же секунду произошло непоправимое. Маленький голем замер. Его руки бессильно, трагично раскинулись в стороны, тело обмякло, и он камнем рухнул вниз, за нижний край светящегося экрана, проваливаясь в абсолютную, черную пустоту небытия. Он умер.

Иллиэль вздрогнул всем телом. Ледяная волна первобытного шока прокатилась по позвоночнику эльфа. Жизнь этого упорного существа, только что боровшегося за каждый шаг, оборвалась так бессмысленно, так быстро и так обыденно.

Однако не успел принц осмыслить трагедию, как экран коротко мигнул черным, и голем… воскрес. Он материализовался в самом начале своего пути, абсолютно невредимый, полный сил, готовый снова бежать навстречу своей неминуемой гибели.

В этот же самый миг относительную тишину древних эльфийских покоев разорвал чудовищный звук. Каждое, даже самое незначительное движение голема, каждый его прыжок и удар в стеклянном кубе сопровождался катастрофической акустической аномалией. Магия Арантира, поддерживающая портал, отчаянно пыталась адаптировать примитивный цифровой сигнал для утонченного эльфийского восприятия. В результате Иллиэль услышал резкий, оглушительно фальшивый, скрежещущий аккорд, словно невидимый великан с садистским наслаждением со всей силы ударил ржавым металлическим прутом по натянутым струнам тончайшей, хрупкой хрустальной арфы.

Арантир, до этого тяжело привалившийся к стене, издал истошный, нечеловеческий вопль и мешком рухнул на колени. Старый маг мертвой хваткой вцепился в свою седую голову, изо всех сил зажимая заостренные уши грязными ладонями. Его сложный, утонченный эльфийский мозг, тысячелетиями привыкший к безупречным гармониям природных сфер и тихим переливам магии, автоматически пытался расшифровать и перевести в классические ноты эту примитивную, рубленую восьмибитную музыку. Эта когнитивная пытка была физически невыносимой. Архимаг катался по полированному мраморному полу, судорожно стискивая зубы от острой, прошивающей череп насквозь мигрени, из его глаз брызнули слезы.

Но принц не обращал на мучения своего верного слуги внимания. Он стоял как завороженный, не в силах отвести взгляд от мерцающего куба. Нарисованный из грубых квадратов человечек снова и снова гиб от столкновений с грибами, падал в бездонные черные пропасти, сжигал себя в озерах лавы — и каждый раз возвращался к жизни, чтобы снова страдать.

Для Иллиэля эта примитивная проекция больше не была просто движущейся картинкой. Его душа безоговорочно приняла тот факт, что любая форма жизни, даже заключенная в грубые световые рамки и лишенная плоти, имеет абсолютную, непререкаемую ценность в глазах мироздания. С ужасом и нарастающим восхищением созерцая этот бесконечный, безжалостный цикл смертей и мгновенных перерождений, принц сделал для себя твердый, окончательный вывод: Земля, родина его Ольги, является миром суровых, бесконечных и невообразимо жестоких испытаний духа, где слабость карается небытием, а упорство — лишь новой порцией страданий.

* * *

Медленно, словно пробуждаясь от тяжелого, вязкого, лихорадочного сна, Иллиэль заставил себя отвернуться от мерцающего гипнотическим светом стеклянного куба. Каждое его движение сейчас было преисполнено торжественной, почти религиозной скорби. Подол тяжелого изумрудного бархата волочился по полу, когда он подошел к своему массивному, вырезанному из цельного куска мореного дуба письменному столу. Стол был привычно завален свитками, старинными картами звездного неба и тяжелыми фолиантами в кожаных переплетах. Принц грациозно, но с видимой усталостью опустился в глубокое кресло с высокой спинкой.

Иллиэль придвинулся к Бежевому Ящику и положил пальцы на деревянную клавиатуру. Ему было необходимо немедленно, пока эмоции не остыли, ответить леди Ольге. Он хотел показать ей каждой строкой, что наконец-то постиг невыносимую глубину их земных страданий и видит ее мир без прикрас.

Мысли складывались в тяжелые, торжественные фразы. Иллиэль начал печатать, одновременно проговаривая текст вслух, чтобы слышать, как звучит рожденная им истина в пространстве комнаты. Он уже не отвечал случайному поинту в локальной сети; он пытался объяснить Ольге, что понял увиденную им трагедию земной игры.

— «О, пресветлая и мудрая леди Ольга, — диктовал сам себе принц, пока клавиши Бежевого Ящика сухо щелкали под его пальцами. — Лишь теперь я узрел истинное, ничем не прикрытое лицо вашего сурового мира через жестокий артефакт „Денди“. Я в священном трепете склоняю голову перед изощренной жестокостью ваших невидимых демиургов. Они создают искусственные миры-лабиринты, сотканные из висящего в пустоте кирпича и бездонных зеленых труб, лишь для одной пугающей цели: заставить малые беззащитные души бесконечно перерождаться в муках, раз за разом умирая ради своей немыслимой забавы...»

Иллиэль на секунду остановился, поправил кончиком пальца застрявшую деревянную клавишу и тут же продолжил, все глубже и глубже погружаясь в аналитический экстаз. Он набирал строки о том, что игрок, тот самый неизвестный оператор, дерзнувший взять в свои руки амулет управления с красными кнопками, сам уподобляется безжалостному, ослепленному властью божеству. Этот оператор своей волей заставляет усатого мученика-голема в красном комбинезоне разбивать голову в кровь о непреклонные камни мироздания, чтобы извлечь из них бренное, звенящее золото.

В следующих строках возникали каждая впустую потраченная «жизнь» маленького голема, одиночество перед хмурыми грибными чудовищами, бредущими по прямой линии, падения в пропасть и возвращение к началу пути. Чем нелепее выглядела игра, тем трагичнее становился для Иллиэля этот маленький герой.

Где-то далеко за его спиной, в центре гудящего от напряжения зала, продолжал стоять на четвереньках несчастный Арантир. Старый маг болезненно раскачивался из стороны в сторону, словно в трансе, намертво прижав грязные ладони к кровоточащим ушам. Резкие, фальшивые, выворачивающие душу наизнанку арфовые аккорды, порождаемые каждым новым прыжком неутомимого, проклятого Марио, продолжали безжалостно рвать тончайшую магическую ауру старика на кровоточащие куски.

— Мой милосердный принц... — сипло, срываясь на жалкий скулеж, хрипел Арантир, судорожно глотая ртом спертый воздух. — Умоляю вас... именем ваших великих предков... дозвольте прервать эту инфернальную трансляцию! Эта пытка выжигает мой рассудок дотла! Мои защитные руны просто плавятся, они стекают как воск от этой... от этой акустической скверны! Мое сердце не выдержит!

Но Иллиэль лишь едва заметно повел плечом, не отрываясь от письма. Он дописывал последние строки о стойкости землян, которые, по его мнению, умели сохранять рассудок даже в мире, где высшие силы играют их хрупкими жизнями так же легко, как сами они управляют маленьким мучеником на экране артефакта.

Иллиэль перечитал написанное, поправил одно слишком слабое слово и велел Бежевому Ящику запечатать послание для личной передачи Ольге. Затем, так и не обернувшись к магу, он величественно и благосклонно кивнул.

— Довольно, Арантир. Твоя жертва принята. Отправляй послание.

Маг издал громкий, сдавленный всхлип невероятного облегчения и резко, собирая жалкие крохи оставшихся сил, взмахнул дрожащей, как в лихорадке, рукой. Иллюзия ненавистного стеклянного куба и серого пластикового алтаря мгновенно, словно от удара хлыстом, пошла крупной рябью. Она с треском распалась на тысячи тускнеющих, осыпающихся искр и осела на полированный мраморный пол горсткой безобидной серой пыли. Сводящая с ума, диссонирующая восьмибитная мелодия наконец-то захлебнулась и замолкла, оставив после себя в ушах звон и звенящую, поистине благословенную тишину.

Арантир, шатаясь и цепляясь за резные спинки стульев, добрался до Бежевого Ящика. Пересохшими губами маг прошептал короткую формулу активации. Светящаяся искра сорвалась с пальцев, пронзила покрытый светлой эмалью деревянный корпус артефакта и растворилась в пространстве — эфирный отпечаток забросил цифровой пакет прямиком в базу данных узловой станции земного сисопа Алексея.

Окончательно истощив резерв, Арантир кулем сполз по стене на холодный мраморный пол и лишился чувств. Иллиэль остался сидеть в своем массивном кресле. В установившейся тишине, нарушаемой лишь хриплым дыханием старого мага, принц смотрел в высокое окно на вечно идеальный, симметричный пейзаж Высокого мира. Он сложил ладони домиком, размышляя о суровой, исполненной трагизма природе непостижимой Земли, где жила та, чьи тексты трогали его бессмертную душу.

* * *

Дневной свет пробивался сквозь немытое окно петербургской квартиры, высвечивая клубы пыли над столом, заваленным распечатками мануалов и полными пепельницами. Утренний визит к Андрею Петровичу обернулся лишь короткой паузой в работе сети. Алексей отвез системный блок к Андрею Петровичу; тот быстро прогнал аппаратную диагностику, признал железо исправным, и узловую станцию вернули в ограниченный штатный режим с усиленным логированием. Почту снова можно было забирать обычным поллом.

Ольга сидела перед вскрытым, монотонно гудящим системным блоком, задумчиво покусывая жесткий воротник потертой фланелевой рубашки. Пальцы привычно отбили команду запуска батника дозвона. Внешний модем сухо щелкнул реле, открывая линию, и принялся набирать номер. Из пластикового корпуса донеслась серия скрипучих гудков, сменившаяся резким шипением — мейлер согласовывал протоколы с нодой Алексея. Сессия пролетела за пару минут. Скачав свежие пакеты, аппарат сбросил соединение. Жесткий диск натужно заскрежетал: тоссер распаковывал архивы и раскидывал письма по базам. В строгом синем интерфейсе редактора GoldED высветилась заветная строчка входящей личной почты. Отправитель: Илья (2:5030/77.777).

Ольга положила пальцы на стертые клавиши и с легким замиранием сердца нажала «Enter», разворачивая длинный текст на весь экран. Она поудобнее устроилась в кресле и принялась внимательно читать.

Сначала ее воспаленные от долгого сидения перед экраном глаза просто привычно скользили по ровным строчкам, адаптируясь к высокопарному, нарочито витиеватому, слегка архаичному стилю ее самого загадочного собеседника в Фидонете. Она уже привыкла к тому, что Илья общается с ней так, словно они находятся на приеме у английской королевы в девятнадцатом веке. Но по мере того, как она вникала в самую суть его нового «философского трактата», ее лоб покрывался морщинками непонимания, а брови медленно, неуклонно ползли вверх, к самой кромке коротко остриженных волос.

Илья на полном серьезе рассуждал о жестоких земных богах, которые ради потехи заставляют усатого мученика-голема в красном комбинезоне бесконечно биться головой о летающие кирпичные блоки. Он писал о «заключенных в кубы душах, обреченных на перерождения в кирпичных лабиринтах», и сравнивал невидимого игрока с капризным демиургом, жаждущим крови и звонких монет.

Осознание истинного смысла этого монументального текста накрыло Ольгу не сразу. Сначала она непонимающе моргнула, перечитав строчку про «хмурых грибных чудовищ» дважды. Затем ее дыхание сбилось. Уголки ее обветренных губ предательски дрогнули. Она издала короткий, сдавленный смешок, больше похожий на хрюканье, торопливо прикрыв рот ладонью. Но это не помогло.

Спустя секунду Ольга запрокинула голову и начала смеяться. Сначала тихо, содрогаясь всем телом, а затем — в полный голос, гулко и раскатисто, нарушая сонную тишину квартиры. Она смеялась так, что из глаз брызнули настоящие, горячие слезы. Она хваталась за живот, сползая в кресле, не в силах остановиться. Девушка вытерла влажные щеки тыльной стороной ладони, оставляя на коже красные следы, и сквозь хохот снова уставилась в экран, перечитывая гениальный фрагмент о «проклятии бессмертия перед лицом надвигающегося гриба».

Ольга перечитала абзац про кирпичные лабиринты и закрыла рот ладонью, чтобы не расхохотаться слишком громко. Дешевая приставка, поцарапанный картридж, вечная ругань из-за джойстика — всё это в письме Ильи вдруг превращалось в трагедию с невидимыми богами и маленьким упрямым героем. Она не знала, шутит он так тонко или действительно смотрит на игру под невозможным углом, но от этого становилось только смешнее и теплее.

Продолжая тихо, счастливо хихикать, Ольга потянулась к пачке сигарет на столе. Но вдруг ее рука замерла в воздухе. Улыбка медленно, словно нехотя, сползла с ее лица, уступив место внезапно нахлынувшей, неприятной тени. Смех оборвался, оставив после себя сосущую пустоту в груди.

Ольга вспомнила. Она ярко, до мельчайших деталей вспомнила недавние гневные, полные параноидальной уверенности обвинения у коммерческого киоска. Она вспомнила перекошенное от злости лицо Дениса, его сухие технические выкладки, крики о неучтенном адресе, об отсутствии входящих соединений и о том, что Илья будто бы вообще не существует в физической реальности телефонных линий.

Мысль о Денисе и Алексее вернулась неприятным уколом. Они не отступятся: будут сверять логи, таблицы, маршруты, искать физический адрес, пока не докажут ей, что Илья — ошибка, чужой код или чья-то злая шутка. Ольга посмотрела на служебные строки письма и почувствовала, как радость на секунду сжалась в тревожный узел.

Девушка обхватила себя руками за плечи, испытывая острый, болезненный укол тревоги за судьбу этой хрупкой, невероятно важной для нее переписки. Илья был странным, нелогичным, он появлялся из ниоткуда, но он был живым. Живее всех тех, кто прятался за правильными адресами.

Она тряхнула головой. Не сейчас. Не им отдавать этот момент. Ольга снова перевела взгляд на мерцающий монитор — на нелепый, заботливый и до странности точный текст про усатого голема.

Ольга сцепила пальцы в замок, размяла суставы и положила кисти на потертую пластиковую клавиатуру. Она начала быстро печатать ответ. Кто бы ни скрывался за странным адресом 2:5030/77.777, он умел увидеть в ее обычной жизни то, чего она сама давно не замечала. И терять это она не собиралась.