Дэмиен

Мой маленький цветочек. Моя Амелия. Моя маленькая невинная девочка, которую я собираюсь развратить.

Это преступление, что она считает себя невкусной. У меня кровь закипает от того, что они внушили ей мысль о том, что она грязная, ненужная. Сама мысль об этом отвратительна. Она на вкус как мед, как цветы, и у меня во рту все перевернулось при одной мысли об этом. Я должен снова оказаться между ее бедер, желательно лицом вниз.

Я сижу на ее кровати и жду. Ресторан сегодня закрылся поздно и мне это не нравится. Она слишком много работает, в то время как я мог бы положить весь мир к ее ногам и наблюдать, как она существует в роскоши. Мысль о том, что она напрягается, изнемогает, когда должна отдыхать, когда должна позволять мне заботиться о ней, железной хваткой сжимает мою грудь.

Скоро.

Я слышу ее мягкие шаги в коридоре, прежде чем она наконец заходит внутрь. Она замирает, увидев меня, больше не пугается. Хорошая девочка. Она привыкает ко мне, подружилась с монстром под своей кроватью.

Она закатывает глаза, бросая фартук на стул.

— Я тебе не надоела?

Никогда. Ни капельки. Даже на секунду.

— Нет.

Она щелкает языком и проходит мимо меня, чтобы взять бутылку с водой. Она больше не просит меня уйти, не делает вид, что удивлена моим появлением, не угрожает вызвать полицию и не делает вид, что ей это не нравится.

Вот что такое прогресс.

Ее глаза скользят мимо меня. На кровати стоит коробка, в которой лежит ярко-красное платье, а рядом с ним пара изящных туфель на каблуках. Волнение промелькнуло на ее лице всего на секунду, прежде чем она подавила его.

Моя девочка любит подарки, а я люблю дарить их ей.

Она показывает мне на свою бутылку с водой.

— Что это?

— Если ты думаешь, что я забыла о том, что ты отказалась надеть платье, которое я тебе подарил, то ты ошибаешься.

— Ты затаил обиду?

Я опираюсь на руки.

— Может, тебе не понравилось первое, поэтому я купил другое.

— Но ты не должен был.

— Я захотел.

Она опускается на кровать рядом с коробкой. Сначала я достаю платье и провожу пальцами по материалу.

— Надень его для меня.

Она насмехается.

— Для тебя?

— Для меня. — улыбаюсь. — И для себя.

— По какому поводу?

Я наблюдаю за ней, точно зная, как пройдет следующая часть.

— Я приглашаю тебя на свидание.

— Что?

— На свидание, Амелия.

Она смеется, как будто это просто шутка.

— Что, как обычное свидание?

— Что смешного?

Она садится, скрещивая ноги.

— Ты, Дэмиен.

Я ухмыляюсь.

— Почему?

Она делает неопределенный жест в мою сторону.

— Потому что ты это ты. Ты… — Она делает неопределенное круговое движение руками. — Ты появляешься в моей комнате посреди ночи, следуешь за мной повсюду, оставляешь мне подарки, как какой-то ненормальный тайный поклонник. И не думай, что я забыла о языке. А теперь, внезапно, ты хочешь пригласить меня на свидание? Как будто то, что между нами, это нормально?

— Амелия, — предупреждаю я.

— Дэмиен. — Она подражает моему тону.

— Надень платье.

Она качает головой, но уже прижимает платье к телу, изучая себя в зеркале.

Мой маленький цветочек даже не понимает, что распускается для меня. Она хочет этого, просто не знает, как позволить себе это. Чувство вины мелькает на ее лице, прежде чем она опускает его, притворяясь, что не думает об этом. Притворяется, что не хочет надеть мой подарок, облачиться в то, что я выбрал для нее, позволить мне окутать ее тело своей одержимостью, как шелком.

Она так старается бороться с этим.

— Хочешь ты этого или нет, но ты пойдешь, так что пусть это будет твой собственный выбор.

Ее губы раздвигаются, глаза смотрят на меня. Я вижу в них сомнение, вызов, тоску. Ей нужна иллюзия контроля, сопротивления, чтобы она могла притвориться, что это не она добровольно идет в мой мир. Добровольно встречает реальный мир, обхватив своего монстра.

Но это так. Я знаю ее лучше, чем она сама.

Она закатывает глаза.

— Ладно. Выйди, чтобы я могла одеться.

Я не двигаюсь с места.

Она сужает глаза.

— Выйди!

— Нет.

— Да, — шипит она в ответ.

Я вскидываю бровь.

— Я видел… всю тебя, — бормочу я, позволяя взгляду скользить по ее телу, задерживаясь там, где, как я знаю, она горит. — Это ничто по сравнению с тем.

Огонь поднимается по ее горлу, расцветая по щекам, ее руки сжимаются в кулаки.

— Ты очаровательна, когда стесняешься, маленький цветочек.

— Убирайся.

— Я сам раздену тебя, Амелия, — угрожаю я.

Она вдыхает, отшатываясь от меня, словно ей ненавистна сама идея. Я жду, давая ей иллюзию выбора.

— Повернись, — бормочет она, надувшись, и наконец принимает решение.

Компромисс звучит не так уж плохо, поэтому я подчиняюсь. Я поворачиваюсь спиной, хотя каждая клеточка моего тела сопротивляется.

Она колеблется, пока шелест ткани не заполняет комнату. Я представляю, как ее нежные пальцы проводят по гладкой, безупречной коже, пока она раздевается, как ее одежда собирается у ног, оставляя на ней лишь кружева. Мое дыхание становится поверхностным.

Я слышу, как она борется с молнией на платье, пыхтя от разочарования.

— Позволь мне помочь, — говорю я, поворачиваясь к ней лицом.

Она замирает.

Мои руки находят ее талию, пальцы ласкают ее спину, прежде чем я опускаю голову к ней. Она вздрагивает, дыхание сбивается. Я прижимаюсь ртом к ее позвоночнику. Целую, облизываю, провожу зубами по каждому сантиметру ее кожи. Мои следы расцветают на ее лице. Ее колени подгибаются, но моя рука обхватывает ее живот, удерживая и не давая упасть. Она никогда не упадет, пока будет со мной.

— Ты не сможешь спрятаться от меня, Амелия, — бормочу я, впиваясь ртом в ее кожу. — Ни твое тело, ни твое удовольствие. Ни то, как ты дрожишь, когда я прикасаюсь к тебе.

— О, Дэмиен, — стонет она.

— Моя, — рычу я и в последний раз целую ее шею с открытым ртом, прежде чем застегнуть молнию.

Она покачивается на ногах, удовольствие, которое я выжал из нее, все еще пляшет в ее венах. Оно затуманивает ее разум. Я опускаюсь на колени, чтобы снять с нее кроссовки, массируя ее маленькие ступни. Она чуть не стонет, но прикусывает язык, чтобы не выдать себя. Затем я снимаю с нее носки, губами касаясь обеих лодыжек, прежде чем надеть на ее ноги каблуки.

Она вздрагивает, и я улыбаюсь.

Я поднимаюсь, наблюдая за тем, как она делает первый осторожный шаг, шатаясь. Мои руки мгновенно оказываются на ней, поддерживая ее.

— Возможно, каблуки были не самым удачным выбором, — говорю я.

— Но ты их купил.

— Да, — мои пальцы сгибаются на ее талии. — потому что мне нравится выводить тебя из зоны комфорта.

Она задыхается от возмущения.

— Ты…

Я подхватываю ее, прежде чем она успевает закончить оскорбление, которое собиралась бросить в мою сторону.

Ее руки обвиваются вокруг моей шеи и я наслаждаюсь тем, как она прижимается ко мне.

— Опусти меня, — требует она, хотя в ее словах нет настоящего пыла.

— Нет.

— Это смешно.

— Что смешно, — возразил я, — так это то, что ты упорно сопротивляешься, хотя мы оба знаем, что ты хочешь оказаться в моих объятиях.

— Я ненавижу тебя.

— Ммм… — я ухмыляюсь. — Тогда почему ты улыбаешься?

— Я не улыбаюсь.

— Улыбаешься.

Она может отрицать это сколько угодно, но я вижу правду в каждом маленьком неосознанном действии. Она моя.

Я ставлю ее рядом со своим Porsche, ее равновесие все еще неустойчиво, и открываю дверь. Я пристегиваю ее ремень безопасности, мое лицо так близко к ее лицу, что я могу поцеловать ее. Я наклоняюсь…

Она поворачивает голову.

— Все еще стесняется, — напоминаю я себе, не позволяя этому задеть меня.

Я обхожу машину и сажусь на водительское сиденье. Когда мы выезжаем на дорогу, я кладу ладонь ей на бедро и она напрягается. Ее плечи тянутся к ушам, как будто она может стать меньше, как будто она может исчезнуть.

— Ты ранишь меня, маленький цветочек, — вздыхаю я. — Мое прикосновение должно заставить тебя расцвести, а не увянуть. Скоро, — продолжаю я, — ты перестанешь стесняться. Раздвинешь для меня ноги, затрепещешь ресницами и скажешь, чего именно ты хочешь.

Я веду ее внутрь ресторана, направляя к VIP-секции, которую я зарезервировал.

— Почему мы сидим здесь?

— Уединение, — просто отвечаю я, отодвигая ее стул. — Я не люблю делиться.

Она закатывает глаза, но садится, глядя на меня, когда я занимаю место напротив нее.

Я опираюсь подбородком на ладонь, изучая ее.

— Перестань так на меня смотреть, — бормочет она.

— Как что?

— Как… — она делает неопределенный жест. — Так.

— Мне нравится смотреть на тебя.

— Тебе нравится доставлять мне неудобства.

— Да, — легко признаю я. — но в основном я наслаждаюсь тобой.

Ее рот раскрывается, застигнутый врасплох моей откровенностью.

— Я жажду не только твоего тела, маленький цветочек, — признаюсь, — я жажду твоего голоса, мыслей, идей, твоего присутствия.

— Еще не поздно для тебя обратить свой взор на кого-то другого?

— Слишком поздно. — мой правый глаз подергивается. — Я окончательно испорчен для кого-то еще, одна мысль о ком-то другом выводит меня из себя, так что больше не вспоминай об этом, цветочек.

Она сглатывает.

Она начинает понимать, не так ли?

Что я не просто одержим ею.

Я поглощен ею.

Я не позволяю ей даже взглянуть на меню, я не хочу, чтобы она была обременена выбором, такой незначительной вещью, как выбор между тарелками, поэтому заказываю все.

Официант смотрит на меня так, будто у меня две головы, но я едва замечаю его. Мой взгляд прикован к ней. Она судорожно сжимает салфетку, я вырываю ее у нее из рук и переплетаю свои пальцы с ее.

Она не отстраняется и этого достаточно, чтобы мой пульс бился о ребра, чтобы в глубине моего нутра свернулось что-то больное и удовлетворенное.

Она у меня.

Не полностью, еще нет.

Но скоро будет.

Когда приносят еду, она наводняет стол, тарелка за тарелкой ставится между нами, на что цветочек качает головой от неприличного количества еды.

— Ты с ума сошел, — бормочет она.

— Я такой, каким ты меня сделала.

Ей не удается скрыть, как подрагивают ее губы.

Я беру вилку и вонзаю в кусок поджаренного стейка.

— Открой рот.

— Я могу есть самостоятельно.

— О, но ты этого не сделаешь.

Ее губы раздвигаются в знак протеста, но я использую этот момент, чтобы просунуть кусочек между ними. Она жует, нахмурив брови, словно пытаясь убедить себя, что ей не нравится, когда я ее балую.

Именно так я хочу ее.

Мы легко подшучиваем друг над другом: она пытается сопротивляться, я давлю, пока она не сдается. Я заставляю ее пробовать все на вкус, наблюдая за ее реакцией, словно в ней заключены секреты Вселенной.

Но ее тон мгновенно меняется.

— Помнишь, в прошлый раз, — говорит она, вертя в пальцах ножку своего бокала, — ты сказал мне, что сбежал. — по ее шее пробегает румянец. — От чего?

Между нами нет секретов.

Я заставляю себя произносить эти слова, преодолевая барьеры, на возведение которых я потратил годы, раны, которые я зашил железной волей и жестокостью.

— Я родился у наркоманов, — говорю я, но отстраненно, словно излагаю чужую историю. — Они оставили меня на пороге какого-то приюта. Я никогда их не знал, никогда не хотел знать.

Она молчит, цепляясь за каждое слово.

— Когда мне было четырнадцать, один мужчина усыновил меня.

Она выдыхает с облегчением, словно эта часть истории может быть лучше.

Но это не так.

— Он обучал меня, — продолжаю я. — Не для того, чтобы быть сыном, не для того, чтобы быть мальчиком, а чтобы стать чем-то другим, чем-то безжалостным.

Я чувствую, как она отдергивает руки.

Нет.

Паника охватывает меня, быстрая и жестокая.

Я вырываюсь, прежде чем она успевает выскользнуть из моей хватки, мои руки сжимают ее руки.

— Если ты сбежишь после того, что я тебе скажу правду, я не знаю, что буду делать с собой», — шиплю я. Мой голос резкий, почти ядовитый, но в нем слышна мольба и отчаяние. — Не бойся меня, цветочек. Пожалуйста, не бойся меня.

Она кивает, ее рука сжимает мою в ответ, как бы утешая меня.

— Тот человек был жестоким. Он тренировал меня быть убийцей. Если я пропускал удар, если я колебался… — делаю паузу, стиснув челюсти. — я ложился спать голодной или избитый, иногда и то, и другое.

Ее глаза наполняются слезами.

Ее боль, ее сочувствие — это болезнь в моих венах. То, чего я жажду. Я никогда не знал, что мне это нужно, пока не появилась она и не показала мне, что значит быть полностью очарованным человеком.

Ее пальцы дрожат, прежде чем она поднимает их к моему лицу. Мягкие, осторожные, трепетные. Она проводит пальцами по шраму на моей щеке, и я почти перестаю дышать.

— Так вот откуда у тебя шрам? — шепчет она.

— Он оставил его, когда я уклонялся от удара.

— Что случилось?

— Я убил его, — говорю я. — и сбежал.

Она краснеет, боится.

Нет. Пожалуйста, нет.

— Не смотри на меня так, — умоляю я. — Я никогда не причиню тебе вреда. Никогда.

Ее глаза метались по моему лицу, ища правду.

— Я поклоняюсь тебе, — шепчу, — Я готов сжечь весь мир ради тебя. Ты понимаешь?

Она медленно кивает, но этого недостаточно.

Я вижу, как ее взгляд возвращается к моему шраму.

— Он вызывает у тебя отвращение? — бормочу, и меня убивает то, как грубо звучит мой голос.

— Что?

— Я обещаю, что буду обращаться с тобой так хорошо, что ты даже не заметишь шрама. Ни один мужчина с идеальной кожей не будет относиться к тебе так, как я.

Эта штука на моем лице ужасна. Она пугала детей, мимо которых я неоднократно проходил. Меня это никогда не волновало, но от мысли, что это вызывает у нее отвращение, мне становится плохо.

Так вот почему она не хочет меня целовать?

— Мне нравится, — шепчет она.

По моим губам медленно расползается злая ухмылка.

— Тебе нравится, — повторяю я.

Она поджимает губы, отказываясь повторять.

— Значит, я тебе нравлюсь, — дразню я.

Впервые она не отрицает этого.