ИЮЛЬ 1938 ГОДА, КАТАЛОНИЯ

Он не остановится, пока все до единого из нас не будут мертвы. Пока не останется ни единого голоса, способного восстать против него. Герника должна была предупредить нас, если уж ничего другого не произошло, что у Франко нет души.

Так оно и было, но это не означало, что Эмилио или его люди могли прекратить сражаться. Герника была одним адом на земле, Эбро — другим, и, несмотря на угрозу, все еще нависавшую над Мадридом, битва за реку на северо-востоке Испании требовала каждого человека. Даже если у этих людей были разбиты сердца.

Атака на Гернику пробила брешь в рядах лоялистов, которая была слишком глубокой, чтобы ее можно было залечить. С момента разрушения города прошло пятнадцать месяцев, а официально этого никогда не происходило, или — если и было — это было вызвано тем, что лоялисты сожгли свои собственные и солгали об этом. Франко приказал опечатать это место на пять дней после взрыва и очистить его от трупов, прежде чем международные журналисты или Красный Крест смогут приблизиться. Но истории просачивались наружу, и образы, которые собирались вокруг них, продолжали всплывать у лагерных костров и за столами в столовой. Это отражалось в опущенных глазах и внезапных паузах, заполнить которые ни у кого не было сил. И в кошмарах, всегда в кошмарах мужчин.

Если бы не бык, ревущий по рыночной площади, обезумевший от пламени, превратившего его тело в колесо обозрения, то это был взрыв, похоронивший сотни горожан под раскаленными кирпичами. Или женщины, которые продолжали идти, потеряв рассудок, с горящими волосами. Или дети, которых уносило в воздух, как семена одуванчика. Или сточные канавы, обагренные кровью. Как бы ни пришли демоны, история никогда не менялась: в Гернике произошло жестокое и непростительное убийство.

И это нанесло рану по всей моей стране, которая будет гореть вечно, если мы не уничтожим врага здесь и не отомстим.

Эмилио был не единственным, кто это почувствовал — ощущение, что именно это сражение могло переломить ход войны. Потому что, несмотря на все победы, одержанные националистами, лоялисты, наконец, осмелились надеяться, что они больше не сражаются в одиночку. Гитлер начал открыто поигрывать мускулами. Он аннексировал Австрию. Ходили слухи, что он собирался предпринять такую же попытку в отношении Чехословакии. Ходили слухи, что надвигается новый всемирный конфликт, который может снова охватить целые континенты.

' И это может сыграть вам на руку, если то, что я слышу в посольстве, правда. Франция и Великобритания проснулись: они не хотят, чтобы фашистская Испания присоединилась к фашистской Германии и Италии. Одна из них могла бы выступить и предоставить вам необходимые ресурсы".

Виви оказалась права на этот счет, даже если никто из других командиров не доверял ее информации. Франция вновь открыла свои границы и отправила тысячи тонн военной техники лоялистской армии. Это позволило провести призыв, в результате которого была создана почти дюжина новых и хорошо укомплектованных дивизий.

Если мы только сможем продержаться, пока Европа не примет решение в нашу пользу, стало последним боевым кличем. Союзники наступают , превратилось из желания в веру, достаточно сильную, чтобы подтолкнуть измученных людей обратно в бой. Виви была единственной, кто советовал соблюдать осторожность. Она была единственной, кто указал на то, что за первой партией из Франции не последовала вторая. Она всего лишь повторяла то, что тоже слышала в посольстве: что союзники могут дрогнуть, что они могут уступить Гитлеру в попытке остановить более масштабную войну. Что они могут позволить ему беспрепятственно войти в Чехословакию. И только Эмилио слушал ее.

И даже тогда...

Он перестал осматривать горизонт в поисках последней позиции противника, сел на камень и начал расшнуровывать ботинки. Они были постоянно влажными из-за толстого слоя грязи, покрывавшего берега реки, и всех тех часов, которые он провел, пробираясь по мелководью, оценивая безопасные места переправы. Теперь, когда солнце перевалило за свой пик и небо затянуло тучами, шансов на то, что они высохнут, было очень мало, но ему нужен был предлог, чтобы присесть на минутку. Поразмыслить над той болью, которая была и даже тогда...

Эмилио любил Виви всем сердцем — в этом он не сомневался. Месяцы, которые они провели порознь, научили его тому, насколько глубоки были его чувства, не меньше, чем часы, проведенные ими вместе. Этому его научил и момент, когда слишком близкий взрыв едва не оборвал его жизнь. Но Эмилио не знал, доверяет ли он ей, и не мог вытащить эту занозу.

Потому что ты не позволяешь себе. Потому что есть часть тебя, которую ты не можешь или не хочешь отпустить. Та, которая делит мир по классам и богатству и превращает его в черное и белое. Которая думает, что те ее части, которые на самом деле не имеют значения — ее страна и ее деньги — однажды станут единым целым. Не делай этого, Эмилио, пожалуйста. Ты знаешь, какая она хорошая; мы оба знаем — ты думаешь, я остался бы с ней так долго или вернулся к ней, если бы у меня были хоть малейшие сомнения? Не позволяй своему упрямству убить твою любовь.

Карлота считала опасения Эмилио беспочвенными, и, возможно, так оно и было. Не то чтобы Виви когда-либо говорила или делала что-то, что давало бы ему основания подозревать ее.

Или, во всяком случае, ничего конкретного.

И вот оно снова, придирка. Пелена, навеянная кратким колебанием, едва заметным изгибом ее губ; искорка в уголке глаза, заставившая ее отвести взгляд от него. Замечен однажды после "Герники", когда он спросил ее, действительно ли она понятия не имеет, кто такой Эль-Агила . Заметила снова, когда он спросил ее, кто тот очень светловолосый и очень похожий на немца мужчина, заставивший ее улыбнуться на заднем сиденье мельком замеченной дипломатической машины. Краткость — или уклончивость — ее ответа "Нет, не знаю" и "Никого особенного", когда она ответила на это, помешала ему спросить: 'Ты уверена?' и 'Он был твоим братом?"

Я должен был подтолкнуть ее, как подтолкнул бы любого другого.

Но Виви не была никем другим — у нее была целая жизнь вне его, о которой он не хотел знать. Хотя это не мешало ему задаваться вопросом, почему именно Карлоте пришлось сказать ему, что у Виви есть брат, который был летчиком-истребителем. Это не мешало ему гадать, сколько еще секретов она хранит.

Мне не нравится, когда то, кем я должен быть в моем немецком мире, угрожает тому, кем я являюсь в нашем. Я не хочу, чтобы эти два мира соприкасались.

Эмилио вытер тряпкой ботинки изнутри, когда солнце выглянуло из-за серых облаков. Он и забыл, что она это сказала. Он забыл, что она сказала ему, что ей стыдно за Виви, которая на словах служила Рейху. Что она была самой собой, тем человеком, которым хотела быть, только когда была с ним. Он забыл, каким счастливым и доверчивым это заставляло его чувствовать себя. И это счастье, несомненно, означало, что Карлота была права. Виви была подарком, она была драгоценна, и он так боялся того, что это могло означать, что продолжал искать неприятности, причины, чтобы оттолкнуть ее.

И делать это — накануне битвы, которая может разлучить меня с ней навсегда — вместо того, чтобы вспомнить, кто она для меня на самом деле, — глупая игра.

Неудивительно, что Виви не рассказала ему о Кристиане — она держала немецкую сторону своей жизни при себе, и это включало любые подробности о ее семье, кроме кратких упоминаний о Ханнесе. По словам Карлоты, брат редко бывал в Мадриде, и она не думала, что они с Виви были близки.

Эмилио зашнуровал ботинки и встал. У него не было времени тратить его на поиски проблем или боли, когда он уже был окружен полным их взводом.

Он спустился к берегу реки, туда, где она была менее заросшей сорняками, менее вялой, и его внимание привлекли заросли розовых мальв, устроившихся в зарослях высокого тростника. Это была бессмыслица, он знал это. Эбро впадала в Средиземное море; она протекала далеко от Мадрида. Но он все равно сорвал букет колокольчатых цветов, бросил их в воду и остался наблюдать, пока они плыли по течению.

Он стоял там, пока последние лучи солнечного света танцевали на ряби, и один из его людей пошел искать его. Представляя Виви в Мадриде, ловящую цветы, прижимающую их к сердцу, шепчущую его имя. Представляя себя выжившим в бойне, которая разразится на болотах и в грязи в ближайшие дни. Отбрасывая свои сомнения; вдыхая ее. Видя себя живым и влюбленным и возвращаясь, наконец, домой, к своей Виви.