Опасно.

Так чертовски опасно, когда я догоняю ее по этим ступенькам. Мое сердце колотится в такт моим шагам, когда я тянусь к ней, дрожа.

Каждая причина, по которой я не должен, эхом отдается в моей голове.

Кэт сопротивляется, когда я поворачиваю ее, впиваясь ногтями в мои руки, когда она отворачивает голову, чтобы скрыть слезы, которые я вижу на ее лице. — Отпусти меня.

За долгие годы я видел, как у многих людей случались приступы гипервентиляции. Но не из-за одного из них мое сердце не сжималось так сильно. — Дыши.

Она задыхается, ее ноги дрожат под ней, пока мне не приходится поддерживать ее, иначе она упадет. — Дыши, Кэт.

Я опускаю нас на верхнюю ступеньку, баюкая и молясь, чтобы нам никто не помешал. Осторожно глажу ее по спине. — Мне нужно, чтобы ты дышала.

Она качает головой, хватаясь пальцами за горло. Болезненный стон вырывается из ее груди, когда ее пальцы касаются клейма.

Я закрываю глаза, от сожаления у меня скручивается живот.

Ее тело лишено костей, когда я обнимаю ее и притягиваю ближе.

— Мне очень жаль.

Ее пальцы запутались в моей рубашке, сжимая ее.

— Мне так жаль. — Я шепчу эти слова ей на ухо, укачивая ее, пока она пытается отдышаться. — Мне так жаль, Кэт.

Все эти годы.

Держался на расстоянии. Хранил молчание.

Никогда не подпускал никого настолько близко, чтобы начать заботится.

Опасность.

— Просто дыши. — Я почти умоляю. — Это тебя не сломает, Кэт. Ты выберешься. Это не навсегда. Это всего лишь глава, и ты из нее выберешься.

Она вздрагивает, но ее дыхание начинает выравниваться. Громкие судорожные вздохи сменяются более тихими вдохами.

— Вот и все. — Я продолжаю проводить рукой по ее спине, понизив голос. Так успокаивающе, как только могу. — Это не твоя жизнь, Катарина Корво.

Она не вписывается сюда, в эту запутанную, адскую историю. Она не вписывается в то пространство, в которое Сальваторе хочет загнать ее, как свою игрушку. Он хочет подчинять ее до тех пор, пока она не сломается, пока она добровольно не впишется в эту роль, не примет ее.

Я не могу представить, чтобы это произошло. И альтернатива, что он может сделать, если не сможет этого добиться, не сможет сломать ее, — страх сковывает мои конечности свинцом от этих мыслей, настолько сильный, что я отталкиваю их.

Я убираю руку с ее спины, когда она успокаивается, но не отпускаю ее. Продолжаю обнимать ее, пока она сосредотачивается на дыхании, мы оба молчим на верхней ступеньке, пока звуки из подземелья эхом доносятся до нас.

Она ерзает. — Как ты это выносишь? Прошел всего лишь день, и у меня такое чувство, что я схожу с ума.

Я прислоняюсь спиной к двери, морщась от боли в порезах. — У меня было много времени, чтобы привыкнуть к этому. И… долгое время у меня был кампус. Мне приходилось регулярно возвращаться сюда, но это помогало.

Она вздыхает. — У меня тоже было такое чувство. Как будто это был дом, а все остальное было просто чем-то, что нужно терпеть.

Я смотрю на нее сверху вниз. — Да.

Я больше ничего не говорю, но держу ее, пока она не выпрямляется. Ее щеки пылают, когда она неловко смотрит на меня. — Я... нам нужно идти.

Я киваю. Никто не мешает нам, пока я провожаю ее обратно в спальню. — Все, что тебе нужно, должно быть там.

Она заходит внутрь. — Я полагаю, увидимся завтра.

Слова сами слетают с моих губ. — Я буду к ужину.

Катарина поворачивается ко мне, ее брови удивленно приподнимаются. Это вышло неловко, я чувствую, как мои щеки заливаются краской. — Это не срочно. Я могу съездить в любое время.

И ее губы... Они слегка приподнимаются, пока мы смотрим друг на друга, прежде чем я бормочу «до встречи» и закрываю за собой дверь.