— Ты все это выбросил, nipote.

Мой дядя задерживается у передней части клетки, его руки просунуты сквозь прутья, когда он опирается локтями на железную перекладину. Она тянется горизонтально к прочным металлическим прутьям, которые удерживают меня здесь.

Со своего места у дальней стальной стены я смотрю сквозь него.

— Разве ты не хочешь знать, сколько времени прошло? — Он наклоняет голову. — Довольно много.

Я точно знаю, сколько времени прошло. Знаю рутину охранников, которые бросают еду через решетку, девушек, которые входят и выходят из клеток вокруг меня с мертвыми, безжизненными глазами.

— Сорок шесть дней. — Слова звучат хрипло от неиспользования голоса.

Прошло сорок шесть дней с тех пор, как они разлучили нас. И Кэт.… Я достаточно хорошо знаю, что с ней случилось за прошедшие дни.

Засохшая кровь все еще покрывала мои руки от попыток прорваться сквозь прутья, чтобы добраться до нее, пока я ждал, когда они закончат, вернутся и всадят пулю мне в голову.

Вместо этого они бросили меня.

В конце концов, я не мертв. Просто... забыт. Оставлен гнить здесь.

Я бы выбрал смерть, если бы мне ее предложили.

Он изучает меня. — Ты кажешься удивительно собранным, учитывая обстоятельства. Возможно, мне не стоит удивляться. Из тебя вышел бы отличный наследник, если бы тебя с самого начала правильно воспитали.

— Нет ничего плохого в том, как меня воспитывали.

Он фыркает.

— Как Илиана? — Я стараюсь говорить как можно ровнее.

При этих словах он напрягается. Мы никогда не говорим о ней, никогда открыто не признаем существование сестры, которую он погубил, а затем запер.

— Ты когда-нибудь навещаешь ее? — Я смотрю на него, в эти льдисто-голубые глаза, так непохожие на мои собственные. Наследство от его собственного отца, моего деда, который, по общему мнению, был сделан из того же теста, что и зло, стоящее передо мной. — Ты когда-нибудь смотришь ей в лицо, Сальваторе? Ты когда-нибудь сталкивался с последствиями своих собственных действий?

Моя мама однажды сказала мне, что у меня глаза моей бабушки.

Мы смотрим друг на друга, последние двое чистокровных мужчин Азанте. Других нет. Проблемы с фертильностью и различные инциденты омрачали нашу прямую семейную линию, пока она не иссякла до самых последних остатков. Я уверен, это единственная причина, по которой он держал меня рядом.

И все же я не вижу в нем ничего от себя, и я рад этому.

— И это все, что ты можешь мне сказать? — Он пытается повернуть дискуссию вспять, когда она ускользает у него из рук, пытаясь вернуть власть, которой он жаждет, шелковыми, ядовитыми словами.

— Как разочарована будет Катарина. Похоже, она очень по тебе скучает. Как жаль, что ты не отвечаешь ей взаимностью.

Он забывает, что именно он научил меня быть холодным. Я сохраняю невозмутимое выражение лица, губы сжаты.

Я слежу за тем, чтобы каждый проблеск агонии был похоронен глубоко, так глубоко, что он никогда не потрудится ее отыскать.

Ему надоедает мое молчание, он убирает руки с решетки и отступает. — Сегодня тебя выпустят отсюда. Ты мне нужен.

— Иди к черту.

Но он только наклоняет голову. — Даже ради моей жены? Возможно, для тебя еще есть надежда.

Мое сердце перестает биться.

— Она… оказывается трудная. — Хмурый взгляд, прорезающий его лицо, придает убедительности его словам. — Сегодня вечером здесь состоится мероприятие, и я хочу, чтобы она присутствовала. Ты проследишь, чтобы ее поведение было соответствующим и послушным. Охрана будет сопровождать тебя все время.

Мои брови хмурятся при этих словах, даже когда мое сердцебиение возвращается к жизни, подскакивая к горлу. — Почему я?

Зачем подпускать меня к ней?

Он не утруждает себя ответом.