Невнятные слова звучат вокруг меня. Бормотание, шелест.

Кто-то шевелится, твердая нога прижимается к моей.

Я остаюсь неподвижной, сохраняя ровное дыхание, в то время как мое тело напрягается от растущего осознания. Мои мысли… медленные. Вялые.

Люк.

Люк, истекающий кровью. Шок в его глазах, когда он отшатнулся. Полз на четвереньках, как будто мог помешать им забрать меня.

И Маттео, уходящий с моей дочерью на руках.

Моя грудь сжимается, сдавливает, но я прогоняю это. От меня не будет пользы ни одному из них, если я запаникую. Мысли теперь бегут быстрее, спотыкаясь друг о друга и ударяясь о мой череп. Слишком много всего произошло этим вечером, больше, чем должно было случиться за всю гребаную жизнь, и теперь я в полубессознательном состоянии нахожусь в машине, едущей черт знает куда.

Желчь поднимается к моему пересохшему горлу, когда раздается извиняющийся кашель.

— Подпишите здесь, если хотите. И... здесь.

Холодные пальцы внезапно сжимают мои собственные, выкручивая их. Ручка в моей руке теплая, и я пытаюсь сжать пальцы, но ими водят по странице.

Холод усиливается, сдавливая. — Ты проснулась.

Голос Сальваторе Азанте такой же холодный, как и его прикосновения, и я позволяю своим глазам открыться, хотя мне кажется, что их придавливает тяжесть. Я пристегнута ремнями на заднем сиденье машины, двигатель под нами почти бесшумно работает. Снаружи полностью опустилась ночь, верхний свет над нашими головами — единственное освещение, когда я фиксирую свой взгляд на пожилом мужчине, сидящем напротив нас, с испуганным выражением на его морщинистом лице.

Он не смотрит мне в глаза, отводя взгляд, когда берет документы, которые Сальваторе протягивает, чтобы отдать. — Спасибо вам за вашу помощь, отец Бреннан.

У меня перехватывает дыхание, когда я опускаю глаза. Разглядываю черную сутану, белый воротничок на его шее. Такой же знакомый мне, как дыхание, результат детства, наполненного воскресными службами, когда люди из Cosa Nostra молились на коленях об искуплении, которого они не заслуживали.

Священник.

Мужчина кивает, складывая бумаги, и выглядит смущенным. — Я… поздравляю.

И эти пальцы: его ногти, ледяные и острые, царапают мою кожу. — Благодарю вас.

Нет.

Нет.

Машина замедляет ход, мужчина ерзает на сиденье. Он отчаянно хочет уйти, сбежать. С этими бумагами в руках, бумагами, ложно связывающими меня с Сальваторе Азанте.

Как его жену.

Неважно, что я была недостаточно осведомлена, чтобы согласиться. Такого рода вещи не имеют значение для таких мужчин, как они. Только обещание награды. И строчка, нацарапанная поперек страницы ручкой, вложенной мне в руку, сделает свою работу так же хорошо, как и полная подпись.

Эта вялость все еще наполняет мои вены, мои гребаные конечности, патокой, когда машина останавливается. Неуклюже я хватаюсь за ремень, пытаясь расстегнуть его, когда дверь открывается, и священник исчезает, не сказав больше ни слова. Забирая с собой мои документы о браке.

Сальваторе ничего не говорит, едва поворачивая голову в ответ на мою попытку. Его ногти впиваются только в мягкую кожу под моей рукой, пригвождая меня к месту, когда двери захлопываются, слишком быстро, чтобы я могла что-то сделать, кроме как набрать воздуха в легкие, когда машина снова трогается с места. Там, где он держит меня, возникают уколы боли, которые не успеваю заметить, когда я смотрю прямо перед собой и пытаюсь справиться с паникой.

Я должна это исправить.

Ногти высвобождаются из моей руки. Их заменяют подушечки его пальцев, проводящие по отметинам.

— Дело сделано. Повернись и посмотри на меня, жена.

Звук ужаса вырывается из моего горла при этом прозвище. Мое сопротивление усиливается, когда я бросаюсь от него на другую сторону машины, мои пальцы цепляются за ручку дверцы, когда мы оставляем этого священника позади.

Руки, твердые и непреклонные, тянут меня назад. Сальваторе притягивает меня к себе, и я взрываюсь.

Мой кулак врезается ему в лицо, откидывая его назад и ослабляя хватку настолько, что я падаю на пол между противоположными сиденьями. Я поднимаю ногу и бью его в грудь, когда он снова хватает меня с растущим гневом на лице. Струйка крови течет у него из носа, когда мы смотрим друг на друга, тяжело дыша.

— Хватит, — рявкает он, проводя рукой по носу и глядя на алую полосу на тыльной стороне ладони. — Мне доставит удовольствие учить тебя, как себя вести.

Его рука врезается мне в лицо, отчего моя голова ударяется о пол машины. Этого достаточно, чтобы ошеломить меня тем, что они мне не дали, ощущая железный привкус во рту, когда Сальваторе тянется за мной.

Мои руки снова поднимаются, и, черт, жаль, что у меня нет ножей. Наша борьба оказывается жалко короткой, я в отчаянии брыкаюсь ногами, когда он переворачивает меня, его колено врезается в пространство между моими лопатками, давя до тех пор, пока я не начинаю задыхаться, пытаясь набрать кислорода в легкие.

— Так то лучше. — Его голос шелковист. — Это не та битва, которую ты выиграешь, Катарина. Ломать волевых женщин — это моя специальность.

Меня чуть не вытошнило прямо на ковер под моим лицом, когда пальцы пригладили мои спутанные волосы.

— Ты больше не Ворона, — бормочет он. Его лицо рядом с моим ухом, его дыхание горячее и порывистое, когда я шиплю, все еще пытаясь вырваться. Моя борьба возобновляется, когда звенит металл, обвивающий мои запястья, крепкий и неподатливый.

— Теперь ты Катарина Азанте, и твоя новая роль требует другого набора навыков. Навыкам, которым я намерен научить тебя, начиная сейчас.

Он оставляет меня там. Оставляет меня связанной на полу, его ноги вдавливаются мне в спину, так что я не могу пошевелиться, а сам усаживается обратно на свое место.

Я дергаю за оковы, пытаюсь разорвать их, ослабить, что угодно. Но они крепки, как камень, вокруг моих запястий.

— Продолжай, — бормочет он. — Мне нравится смотреть, как ты сопротивляешься. Хотя тебе следует поберечь силы. Наша свадебная вечеринка уже в ожидании.

Слова скользят по моему позвоночнику, как масло, и я не могу унять дрожь. — Тебе понравится, когда я буду унижать тебя перед твоими мужчинами?

Мой голос… он хриплый. Хриплые слова вырываются из пересохшего горла.

Мне нужно выпить. Оружие. Что-нибудь.

В отсутствие ни того, ни другого мне приходится обходиться тем, что есть.

В его голосе звучит почти скука, когда он отвечает. — Тебе будет чрезвычайно трудно унизить меня. Мне наплевать, даже если мне придется тащить тебя туда в цепях, брыкающуюся и кричащую. В конце концов, ты научишься, и это будет еще приятнее, когда ты сломаешься.

— Разве ты не предпочел бы, чтобы я послушно вошла? — Я обдумываю эту мысль, держу ее в пределах его досягаемости. — Проигравшая? Уверяю тебя, во мне еще много сил для борьбы. Но я готова оставить это… на потом. Пусть у тебя будет твой маленький момент славы, Азанте. За обмен, конечно.

Слова имеют кислый привкус на моем языке, но я заставляю себя произнести их, предлагаю их ему. Тишина затягивается, его пальцы постукивают по бедру. Я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него. Бледно-голубые глаза смотрят на меня в ответ.

Он смотрит на меня так, словно я... вещь. Не человек.

Трофей.

Я выдерживаю его пристальный взгляд. — Ну?

— В обмен на что?

Дыши.

— Отправь координаты нашей встречи на телефон Джованни Фаско, — выдыхаю я. — Вот и все.

Нога за моей спиной исчезает, когда он наклоняется. Сальваторе осматривает меня, его глаза скользят вверх и вниз. — И в обмен ты будешь… вести себя прилично.

Я облизываю губы. — Только на время вечеринки.

Потому что то, что произойдет после этого… Я не смогу смириться с этим. Я не могу.

Он достает свой телефон, больше ничего не говоря, и я задерживаю дыхание.

Если он сообщит местоположение Джио…

Найди его, я молча молюсь. Найди его, Джио.

Мои глаза закрываются, когда перед глазами возникают образы. Мы потеряли слишком многих сегодня вечером. Все мы. Так много.

Мой отец мертв.

Фрэнк В'Ареццо мертв.

Пол Морелли мертв.

И Беа… Пепе…

Я не могу думать о них. Пока нет. Поэтому я перевожу дыхание, слыша характерный щелчок снимаемой фотографии.

Что?

Мои глаза открываются, когда я смотрю на Сальваторе. Он печатает, на его лице легкая улыбка. — Значит, договорились?

Он игнорирует меня, ожидая, пока закончит отправлять, прежде чем поворачивается ко мне. И я смотрю на экран телефона, который он протягивает.

Любая надежда, которая у меня была… она исчезает.

Фотография — меня, связанной и растрепанной, находится прямо над коротким сообщением. Он отправил сообщение Джио. Но не то, на которое я рассчитывала.

«Делай, как тебе говорят, Фаско. Или результат увидишь на следующем фото.»

— Лучиано Морелли умрет сегодня ночью, — бормочет Сальваторе, пока я продолжаю смотреть на экран, желая, чтобы сообщение сменилось чем-нибудь другим. — С линией Морелли покончено, активы будут разделены между казной Корво и Азанте. У Cosa Nostra новый лидер. Впереди новая эра. А Фаско и В'Ареццо будут делать именно то, что им скажут.

Его большой палец проводит по моей щеке. — Или ты будет той, кто заплатит за это.

Холодный гнев и боль скручиваются в моем животе: вина, ужас и горе.

Люк умрет на этом шоссе. Если он еще не мертв.

Большой палец Сальваторе оказывается слишком близко к моему рту, и его рев боли наполняет машину, когда я впиваюсь в него зубами, прикусывая в надежде, что он потеряет гребаный палец, когда кровь наполняет мой рот.

Он с ревом вырывает его, и я выплевываю кровь прямо ему в лицо, наслаждаясь яростью, когда капли попадают ему в лицо, как пули, которые я мечтаю в него выпустить.

— Посмотри в зеркало, — рычу я. — Будет еще много крови, когда я закончу с тобой, Азанте.

Я собираюсь убить его. При первой же возможности я собираюсь увидеть, как свет померкнет в его глазах, в качестве моего собственного проклятого одолжения остальному миру.

За всех, кого он отнял у меня, я заставлю его заплатить.

Сальваторе Азанте — ходячий труп.

Его смех действует мне на нервы, когда он достает из кармана носовой платок, вытирает лицо и оборачивает его вокруг большого пальца, чтобы остановить кровотечение. — Ломать тебя станет моим новым любимым занятием, жена.

Он смакует это слово, выплевывает его, как наказание. — И ты, кажется, кое-что забыла, Катарина.

Я не забыла. Я надеялась, что он забыл, что ее это не коснется, по крайней мере, до тех пор, пока Данте не найдет ее.

Они найдут ее. По крайней мере, я должна в это верить.

Найдите ее.

— Я добьюсь твоего послушания, — он подчеркивает каждое слово, каждую каплю яда, слетающую с его тонких губ. — Или твоя дочь поплатится за это. Обсуждать больше нечего, если только ты не хочешь точно знать, сколько костей предстоит сломать. Удивительное количество для такого маленького, хрупкого тела.

Если бы я стояла, у меня бы подкосились колени. А так мое тело оседает на пол, и Сальваторе издает удовлетворенный звук. — Я рад, что мы понимаем друг друга.

Как ловко была расставлена ловушка. И мы попали прямо в нее.

Люк. Сломанный и истекающий кровью лежит на земле.

Данте и Джио, вынужденные подчиняться или смотреть, как меня наказывают за их неповиновение.

И Дом… Я поджимаю губы. Сальваторе не упомянул Доменико в своем злорадстве. Где он? Какой план у Маттео на его счет?

Мне жаль, Дом. Мне так жаль.

Что касается меня самой… это понимание начинает доходить до меня.

Они ведут себя хорошо ради меня.

Я веду себя хорошо ради нее.

Подчиняемся.

Наша единственная надежда на то, что они найдут Алессию, найдут мою дочь и заберут ее у Маттео, чтобы дать нам шанс на победу. Чтобы дать мне шанс на победу.

Потому что я не могу по-настоящему сопротивляться, пока они этого не сделают. Мои руки связаны так же крепко, как железо, которыми они сейчас скованы.

А пока… Я сглатываю.

Катарина Азанте.

И знание, которое скрывается под этим именем, знание того, что должно произойти среди неопределенности… мои руки, мои ноги начинают дрожать.

Ради нее я сделаю это. Я буду высоко держать голову и приму все, что они в меня бросят. Я выживу, и я прикончу их за то, что они сделали с нами.

К черту имя Азанте.

Уже знакомый напев звучит в моей голове, когда машина замедляет ход. Останавливается. Я цепляюсь за эту мысль, цепляюсь за то, кто я есть, когда дверь плавно открывается.

Я гребаная Ворона. Неважно, какое имя они пытаются мне навязать.

Я Катарина Корво.

И я не буду кричать.