Я гнала проклятье-паразита методично, перекрывая ходы один за другим. Он метался. Я сжимала кольцо давления, пока он рвался к сердцу.

Голоса за спиной поднялись снова.

— У меня брат в Эльмаре, — вступил третий голос, крестьянский. — Над ними князь Вальтер, он дракон. Брат меня к себе зовёт. Налог вдвое легче. Лекаря в селе держат за казённый счёт.

— Драконы справедливые, — ровно подтвердила женщина с младенцем. — О простых людях заботятся. Армия у них не то что наши. Ни грабежей.

— А ещё вода, — подала голос старуха с козой. — Куда драконы заходят, там колодцы открывают. У них маги воду поднимают из-под земли.

— А наш дожди магам запретил вызывать, — хмыкнул мужской голос. — Когда Избранная его в срок не объявилась, он и запретил. А зерно из казённых закромов втридорога продавал.

— И не только это, — тихо и твёрдо сказала ещё одна пожилая женщина. — Кума моя при дворе служила. Пресветлая не сама умерла. Отравили её. Потом сбросили со скалы, на несчастный случай. Кума сама видела, кто Пресветлую в последний вечер из покоев увёл. Королевский человек.

В подвале стало очень тихо.

— Врёшь, — выдохнул Виттер, но голос у него дрогнул.

— Мне врать с чего. Кума уже в могиле.

— Пресветлую! — потрясённый выдох, — ту, что воду королевству дала…

Молчание. Тяжёлое.

— Засуха-то с её смерти и пошла. Снова.

— Вот и получается, — подытожил старческий голос. — Сам Пресветлую убил. Сам воду отобрал. Сам на драконов попёр. И мы теперь тут, в подвале, из-за него.

— Из-за него, — подтвердили несколько голосов. — Точно не из-за драконов.

Я сжала свой дар в острие и ударила в пульсирующий центр проклятья.

Паразит лопнул беззвучно. Рассыпался серым пеплом. Пепел растворился в кровотоке и вышел мутной дымкой.

В ту же секунду мой дар вспыхнул. Точнее, почернел.

На долю секунды тёплый целительский свет моих ладоней стал другим. Ледяным и чужим.

Я отдёрнула руки. Тело охватил озноб.

Привкус этого холода я знала.

Слабый, странный оттенок я ощущала с того самого дня, как очнулась в теле Рианы. Списывала на особенности Рианиного дара: целительница, но с необычным холодком. Мало ли какие сочетания даёт магия этого мира.

Я давила этот оттенок неосознанно, как давят зубную боль, пока она не мешает жить.

Но сейчас было иначе. Сейчас этот холод поднялся во мне мощно, осознанно, будто откликнулся на что-то. На дракона?..

Я сжала пальцы в кулак, вдавливая холод обратно, вглубь, под слой привычного целительского тепла.

Он уступил. Потускнел. Снова стал едва заметным привкусом.

Я быстро обвела взглядом подвал. Никто ничего не заметил. Виттер молчал у стены, ссутулившись. Женщина с младенцем укачивала ребёнка. Мальчишка тыкал в стену пальцами, считая трещины.

Оставалось справиться с ожогом. Знакомая работа: ткани, капилляры, регенерация. Тепло ладоней вдоль обожжённой линии, тонкий луч целительского дара в поверхностные слои.

Здесь мне помогала драконья природа раненого: его тело само тянулось к восстановлению, надо было только открыть русло.

Через четверть часа ожог затянулся до состояния, при котором можно было наложить чистую повязку и оставить до утра. Я закрепила край и всмотрелась в его красивое молодое лицо.

Раненый дышал ровно. Синева с губ ушла, уступив место бледности. Пульс был медленнее, глубже. Сердце било спокойно.

Я тяжело прислонилась к стене. Каменный холод впился в лопатки. Мелкая дрожь пошла от пальцев к локтям. Тяжёлая работа сделана.

Я справилась. Он будет жить.

Внутри меня воцарилась тишина. Та самая, которую я помнила по ночным дежурствам в моём родном мире. Когда больного вытащили, отвоевали от смерти, и дальше он уже справляется сам.

Спор у стены стих до шёпота. Голоса переключились на другое.

— … а генерал драконий, говорят, страшнее всех драконов разом, — шептал кто-то. — Мне друг рассказывал. Видел его. Здоровенный, страшный. Глаза как чёрные ямы.

— Где он проходит, свет гаснет, — подхватил хриплый мужской голос. — Факелы тухнут сами.

— Враки.

— Мой друг на тракте торгует, видел своими глазами. Армия шла, генерал верхом. Мимо лавки проехал, а все свечи у него разом погасли. Все до одной.

— Сказки рассказываешь.

— Сказки или нет, а потухшие свечи были.

— Говорят, Тьму генерал водит, как собаку на привязи. Только собака больше хозяина. И страшнее, и злее.

Слушая про генерала драконов, я устало прикрыла глаза.

Вот они говорят, и даже не представляют, насколько правы в том.

Ведь я знала генерала. Любила его, когда была Нореаной. И думала, что он любит меня…

Я знала этого дракона, помнила его молчание во всех оттенках. Его разрушительную, испепеляющую ярость.

Знала, каким он был, когда доверял: внимательным, с редкой полуулыбкой в уголках суровых губ. Знала и другое: каково это, когда его доверие уходит навсегда.

Именно так это и произошло, когда я умерла Нореаной. Последнее, что я видела перед своей второй смертью, его чёрные ненавидящие глаза.

Нет, мне нельзя вспоминать. Нельзя, нельзя, нельзя! Слишком это больно…

Вдруг на лестнице в подвал раздались шаги. Тяжёлые. Размеренные. Каждый удар сапога отдавался в камне вибрацией.

В подвале тут же воцарилась тишина. Все испуганно смотрели на лестницу.

Отчётливо ощутилось давление, будто воздух резко сжался. Звуки приглушились. Огоньки плошек осели ниже.

В проёме двери возник высокий широкоплечий мужской силуэт. И раздался голос. Мощный, низкий, хрипловатый. Без единой интонации.

— Какой лекарке вы отдали моего адъютанта?