Габриэль помнит этот холод металла в своих руках. Двадцать семь лет назад он держал то же самое ружье. Отец душил его мать. Ее глаза закатились. Габриэль крикнул отцу, чтобы остановился, иначе он выстрелит.
Он не решился. Не выстрелил.
Отец набросился на него, вырвал ружье из рук. Габриэль кинулся к матери, хотел ее защитить. Отец обрушился на них обоих. Он был трезв. Его глаза не наливались кровью, он не выглядел бешеным зверем или обезумевшим. Он был просто человеком, убежденным, что его брачный контракт представляет собой документ о праве собственности. Он был уверен в своих правах и давал волю праведному, как он считал, гневу. Что послужило поводом для той ссоры, ни Габриэль, ни его отец, ни мать потом так и не вспомнили.
Мать кричала. Отец замахнулся прикладом ружья.
Габриэль даже не заметил, в какой именно момент там оказалась Абигаэль.
Сестра появилась внезапно. Раскинув руки, она встала между ним и отцом, защищая от приклада, который был уже занесен для удара. Глаза отца округлились от удивления, но руку уже было не остановить. Он сделал рефлекторное движение, будто отмахнулся от насекомого, дерзнувшего оказаться на пути его всемогущей патриархальной воли, и со всей силы отшвырнул Абигаэль, так, что она влетела в витражное окно. Стекло рассыпалось, словно в него попала пуля.
Габриэль на всю жизнь запомнил глухой удар тела своей младшей сестры о бетон, едва слышный из-за звона стекла. Будущее ребенка разбилось о забетонированную площадку, не наделав много шума. Габриэль снова вспоминает, как взорвался витраж тысячей разноцветных бликов. Когда он сбежал по лестнице, перепрыгивая через несколько ступеней, и выскочил на крыльцо, Абигаэль уже не дышала.
Полиция квалифицировала происшествие как несчастный случай. И отец всегда убеждал себя в том, что так оно и было.
Минуло двадцать семь лет, а Габриэль до сих пор не может себя простить за то, что не нажал на курок и не спас Абигаэль. И сегодня он не может повторить свою ошибку.
Нажимай.
Команда уже подана мозгом.