Обезумевший Жан-Батист делает резкое движение в сторону Зоэ. Она вздрагивает, инстинктивно отступает на шаг, но потом понимает, что он протягивает ей нож. Она быстро хватает нож дрожащей рукой и делает три шага назад.
Жан-Батист падает на колени, закрыв лицо руками. Он плачет.
— Прости. Прости. Прости.
Свободной рукой Зоэ снимает трубку стационарного телефона на прикроватной тумбочке. Звонит в скорую. Срочный вызов. Она объясняет ситуацию, дает адрес, по-прежнему сжимая нож в другой руке. Она отлично понимает: раз Алина не отвечает из ванной, значит, ей стало хуже.
Габриэль кладет руку на приоткрытую дверь и толкает ее.
Ему тут же открывается вся сцена: Зоэ стоит с телефоном в одной руке и ножом — в другой, Жан-Батист рыдает на полу.
— Прости. Прости. Прости.
Зоэ оборачивается. Удивленно смотрит на моего брата. Она не узнает его: жесткий взгляд, крепко сжатые челюсти — он кажется опасным. Зоэ замечает у него ружье, которое она позаботилась оставить подальше отсюда, чтобы избежать еще большей драмы.
Габриэль приближается под их ошеломленными взглядами. Медленно он прикладывает дуло ружья ко лбу стоящего на коленях Жан-Батиста, который продолжает твердить:
— Прости. Прости. Прости.
Зоэ трясет. Она явно чего-то не понимает. Она и думать не хочет о том, что сейчас может произойти.
— Габриэль… Алине нужна помощь, она в ванной комнате, не отвечает, она ранена! Уведи его куда-нибудь отсюда, иначе она не откроет дверь.
Габриэль спокойно снимает ружье с предохранителя. Зоэ слышит металлический лязг патрона, готового к выстрелу.
— Габриэль! Что ты делаешь?
Зоэ делает шаг ему навстречу. Он поднимает руку.
— Стой там, где стоишь.
Этот приказ раздался точно выстрел. Леденящий душу, властный, угрожающий. У Зоэ округлились глаза. Никогда раньше он не говорил с ней подобным тоном.
Слезы и мольбы Жан-Батиста не вызывают в сердце моего брата никакого сострадания. Абсолютно ничего. Он знает, как это бывает. Он знает: простить непростительное — значит позволить сделать это непростительное снова. Он знает, что четыре года тюрьмы не помешают агрессору, вернувшись домой, преследовать жену, запугивать ее и даже однажды убить, четыре года тюрьмы не помешают извергу требовать свиданий с детьми. Он очень хорошо знает, что, пока мучитель Алины дышит, она и ее дети никогда не будут свободными. Как не была свободной наша мама. Как не были свободными мы.
У меня ноет душа. В Габриэле больше нет ничего, кроме ненависти и ярости, жестокости и разрушительного начала. Я вижу, как передо мной неумолимо продолжает разворачиваться история его жизни, наступает момент, вписанный в его судьбу с самого детства, момент, когда он склонится к насилию, когда убьет человека, который стоит на коленях и просит пощады.
— Помощь на подходе, все закончилось! Прошу тебя…
Зоэ рыдает. Ей невыносимо видеть то, что она видит. Теперь умоляет она. Габриэль пожимает плечами.
— Если я этого не сделаю, он не остановится, он никогда не оставит ее в покое.
— Ты же отправишься в тюрьму!
Габриэль не отвечает.
Зоэ зажимает себе рот руками. Она продолжает мотать головой, в ее глазах мольба.
Он ее не видит. В его жилах пульсирует жестокость отца, деда и их далеких предков. Каждая клеточка его тела и полученное воспитание несут в себе двести тысяч лет мужской агрессии, воспевания жестокости и кровавых завоеваний: войн, работорговли, изнасилований, геноцидов; школьные учебники полны восхвалений в адрес захватчиков и полководцев за их неимоверную силу, за истребление народов во имя господства, власти, денег или равнодушного Бога. Как мог Габриэль противостоять этому в одиночку?
Мой брат сильнее надавливает дулом ружья на лоб сидящего на полу Жан-Батиста. Никогда он не чувствовал себя более уверенным. Никогда он не чувствовал себя столь могущественным.