В ней что-то изменилось с тех пор, как она смогла принять мысль о необходимости расстаться со своим мужчиной. Будто раньше она не видела для себя возможности жить другой, нормальной, жизнью — без побоев, без оскорблений, без страха. Она открыла счет на свое имя. Зарплата по-прежнему зачислялась на их совместный счет, но каждую неделю она теперь снимала в банкомате небольшие и всегда разные суммы наличных и клала эти деньги в банк. С работой она вопрос решила. Она отправится в Лион, но не к родителям. Дождется летних каникул, чтобы все прошло менее болезненно. А пока никто не должен ни о чем знать. Она сняла квартиру, арендовала машину, заключив договоры на имя своего друга, того самого, который отправил ее ко мне. Этот же друг пообещал одолжить ей денег, если понадобится. Она не перестает повторять: «А что же делать женщинам, не имеющим денег и друзей, готовых прийти на помощь? Что делать тем, у кого нет работы?» Эта мысль приводит ее в отчаяние.
Планирование успокаивает, создает иллюзию, будто она контролирует ситуацию и окажется готова к реакции мужа, когда тот поймет, что она уходит и больше не будет в его власти. Несмотря на мои настойчивые советы, она отказалась подавать на него заявление в полицию, собирать доказательства — фотографии синяков, эсэмэски с оскорблениями, медицинские заключения, — она не захотела составлять список всех случаев, когда он ее бил, оскорблял, унижал, не стала делать скриншоты с десятками пропущенных звонков, которые появляются у нее в телефоне, если она не отвечает в течение десяти минут, не отзывается тут же, как собака на свист хозяина.
Она надеется разойтись миром. Я разрываюсь между необходимостью убедить ее, что в подобных случаях ни у кого не получается разойтись миром, и опасением, как бы она не передумала. В результате я сохраняю свою прежнюю тактику: стараюсь оградить ее от худшего, сделать так, чтобы все закончилось и закончилось с наименьшими потерями.
Сидя на диване, она разглаживает ладонью несуществующие складки на юбке. Я спрашиваю с улыбкой: «Как вы поживаете сегодня, мадам Буажоли?»
Она поднимает голову, хмурит идеальной формы брови.
— Не называйте меня больше мадам Буажоли.
Голос у нее спокойный, тон решительный.
В недоумении я морщу лоб.
— Почему?
Она встает, начинает нервно, но твердым шагом ходить туда-сюда передо мной. К ней отчасти вернулась уверенность в себе, которую он отнимал у нее годами. И я не могу не испытывать чувство гордости при мысли, что к этим положительным изменениям я имею некоторое отношение.
— Записываясь к вам, я указала свою девичью фамилию, потому что в Ольне-ле-Роз все друг друга знают, а меня называют по фамилии мужа, хотя официально я ее так и не взяла.
— Хорошо, как бы вы хотели, чтобы я к вам обращался?
Она снова садится и задумчиво отвечает, не глядя мне в глаза, будто говорит сама себе:
— Знаете, моя сестра не хотела, чтобы я, выйдя замуж, поменяла фамилию. Ей хотелось, чтобы мы с ней по-прежнему носили одну фамилию, вот я ее и сохранила, в основном, в угоду сестре. Фамилия — это же часть личности, ведь так? Чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что она была права, эта традиция абсурдна. Почему я должна отказываться от своей личности, выходя замуж? Это делается с единственной целью — не дать женщинам забыть, что они принадлежат мужчинам, не так ли? В нашем обществе женщина до сих пор считается объектом собственности, переходящим от отца к мужу, как корова или коза. Вот на нее и вешают фамилию нового владельца, точно этикетку на лоб или сертификат о праве собственности.
— Похоже, вы сегодня в ярости.
— Да! Это правда. Я в ярости, официально я не меняла фамилию, однако никто не называет меня больше Буажоли, даже моя сестра забыла, что я сохранила девичью фамилию. Учителя моих детей, отправители приглашений на свадьбу или извещений о рождении ребенка, коллеги по работе, большинство сотрудников административных учреждений в официальной переписке, даже в Фонде социального страхования ко мне обращаются по фамилии мужа — по фамилии, которая мне не принадлежит!
— Понимаю ваше неудовлетворение… Так как же мне вас называть?
В ее взгляде полыхнула молния — свидетельство гнева, который нарастает понемногу от недели к неделе, с каждым разом, как она звонит в мою дверь, чтобы выплеснуть свою боль в этом кабинете. Она улыбается.
— Называйте меня по имени. Хотя бы оно мне осталось. Называйте меня Алина.