Габриэль, узнав о беременности Зоэ, приехал ко мне. Я его не ждала, ведь была не суббота. Такие вещи меня пугают. В своем состоянии я сюрпризов не люблю. Но он явно об этом не задумался, запрыгнул в машину и помчался в Женевиньи, не удосужившись меня предупредить.
Он ходил взад-вперед и бесконечно повторял: «Я же обещал, я не хотел нарушать наш уговор». Дрожащими руками он хватался за голову. Таким взволнованным я не видела его много лет с того самого момента, когда после похорон он решил уйти из дома, побросав в рюкзак все, что попалось ему под руку без разбора.
Его обуревал страх. Он терял над собой контроль. Я видела, как одна за другой на него накатывали разные эмоции, как он старался не дать гневу, подозрительности, непониманию, отчаянию, безысходности завладеть им. Они обдавали меня холодом, точно резкие порывы ветра, что предшествуют урагану. Из-за всего этого у меня закружилась голова. Габриэль совершенно не выносил подобных всплесков внутреннего беспокойства. Он либо начинал рисовать и таким образом высвобождал свои тревоги, либо отправлялся на многокилометровую пробежку в надежде оторваться от мрачных мыслей, либо подавлял их, но тогда они травили его изнутри.
Я молча наблюдала за ним, опасаясь, как бы из его смятения не возник страшный спутник нашего детства — жестокость, что текла в жилах нашего отца и с годами превратила маму, мою фею, в безвольное существо, застрявшее в отрицании и ложных надеждах, как чайка — в нефтяном пятне на море.
А потом были похороны.
Не хочу я сегодня думать о похоронах.
Не хочу думать о маме. Стоп.
Мне плохо. Кажется, меня накачали лекарствами. Другого объяснения не нахожу. В последнее время я иногда будто где-то не здесь. Может быть, сестра Мари-Клотильда вовсе не такая милая, какой кажется. Что я ела сегодня утром? Куда она могла подсыпать лекарство? Не могу вспомнить свой последний прием пищи. Странно. Монастырская еда, конечно, далека от высокой кухни, но не настолько отвратительна, чтобы у меня от завтрака развилась посттравматическая амнезия. Уж не сумасшедшая ли я? Нет. Прочь такие мысли. В голове все путается. Из-за чего я вообще оказалась здесь? Сделала нечто плохое? Совершила преступление? Лгать мне доводилось, что правда, то правда, но неужели моя ложь кому-то навредила?
Твоя ложь привела к чьей-то смерти. Ты прекрасно это знаешь.
Нет. Нет. Нет.
Я всего лишь несчастная женщина, по ошибке заточенная в монастыре, которую без ее ведома накачивают лекарствами, это же очевидно. Не уверена, что смогу воссоздать у себя в голове события тех времен. Моя жизнь теперь похожа на сыр грюйер — сплошь какие-то непонятные дыры в памяти. Когнитивные нарушения усугубляются с каждым днем, но я знаю, что они начались с похорон. Вернее, с нескольких предшествующих им дней. Мне никогда не удавалось их вспомнить. Интересно почему? На мгновение я вернулась в свои двенадцать с половиной лет и оказалась в бойлерной. Все такое явное, отчетливое, будто я смотрю фильм. Напротив меня на стене висит приклеенный скотчем мой портрет, нарисованный Габриэлем: я на нем с крыльями, на плече у меня сидит колибри. Этот портрет мне очень нравился. Я сжимаю в руке коробок спичек и изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не зажечь одну из них, а так хочется полюбоваться трепещущим в темноте хрупким огоньком, маленьким и озорным, как у свечки на торте в день рождения. Когда я держала в руках частичку такой красоты, я словно оказывалась под гипнозом: забывала о криках снаружи, о мамином плаче, обо всех реальностях этого мира. Я видела только свет.
У меня до сих пор где-то хранится коробок спичек на всякий случай. Я спрятала его, чтобы сестры не отобрали. На нем нарисовано красное солнце. Где же этот коробок? Габриэль отдал мне его в день похорон. Внутри осталась лишь одна спичка. Я берегу ее, не зажигаю. Я не совершу ошибку, потратив ее впустую, как героиня сказки Андерсена «Девочка со спичками», которую мне читала мама. Да и что могут сделать несколько скоротечных секунд света с вселенским мраком?
Однако все это не объясняет, что же произошло перед похоронами. В бойлерной я слушала музыку, свою любимую песню. Я это знаю точно, хотя и не могу вспомнить ни ее мелодию, ни название, ни исполнителя. Мелодия резко оборвалась. В плеере Габриэля сели батарейки.
А что потом?
Ничего.
Я будто очнулась после трехдневного общего наркоза. Безумие какое-то. Должна же я помнить свою любимую песню.
В учебнике по физике для старших классов, который я брала почитать у брата, было написано: «Черная дыра — это космический объект, чье гравитационное поле настолько сильно, что его не в состоянии преодолеть ни частицы какой бы ни было материи, ни свет».
Может быть, кусок моей жизни от момента, когда в плеере сели батарейки, и до моего появления на кладбище засосало в черную дыру в прямом, астрофизическом, смысле? Вот гипотеза, достойная изучения. Из черной дыры, что совершенно логично, не вырваться ничему: ни единому воспоминанию, звуку, слову, запаху или картинке. Абсолютно ничему. Это бы многое объяснило.
Кто же умер тогда? Я думаю о той песне, и у меня в голове все мигает, как светодиодные экраны на Таймс-сквер. Шарфик в гробу, с маргаритками на голубом фоне. Я точно знаю, что такой был у мамы. Нет. Все не то, я сбиваюсь с мысли. Тревога твердым комком встает у меня в горле и перекрывает дыхание.
Слышу, как звонят к вечерне, скоро время ужина. Порой я чувствую себя такой одинокой, такой измотанной! Все из-за этих нейронов в мозгу, которые заставляют меня думать. Триллионы связей в секунду. IQ — 153 балла, если верить странным тестам, которые меня заставляла проходить доктор Ассан. На семь баллов меньше, чем у Альберта Эйнштейна. Между гениальностью и безумием разница в семь баллов? Мой мозг, заполоненный черными ветвями и способный, как говорил отец, сделать меня первой женщиной, ступившей на Луну, в действительности не может вспомнить простую вещь: кто же умер, Абигаэль?
Надо бы сконцентрироваться на дыхании. Подумать о докторе Ассан. О безопасности, которую я испытывала в ее залитом солнцем кабинете. О ее милой улыбке. Услышать ее голос, приглушенный, искаженный, идущий словно из какой-то глубины, из-под толщи минувшего времени: «Все, что ты, Абигаэль, проживаешь, слышишь и видишь, записывается где-то на подкорке твоего головного мозга. Способность это вспомнить зависит от умения искать воспоминание в правильном месте. Иногда достаточно какого-нибудь запаха, песни, слова, малейшей детали, чтобы вдруг всплыло воспоминание, которое ты подавляла. Это как со спичкой: чиркнешь ею о коробок — и появится свет».
Мой мозг — величайшая библиотека мира. Бесконечные стеллажи высотой до небес. Пытаться ухватить какое-либо воспоминание — то же, что искать определенную книгу в необъятной коллекции. Куда же я засунула эти проклятые похороны? Знаю, что они где-то здесь, но мое подсознание блокирует к ним доступ. Они заперты в дальней комнате, в забытых архивах среди покрытых плесенью, рассыпающихся книг, томящихся под слоем пыли и паутины.
Ключ от архивной комнаты я потеряла. Вот только почему?
Хотела себя защитить. Но от чего?
Знаю, воспоминание где-то здесь, я могу дотронуться до него кончиками пальцев. Имя крутится на языке, но я не способна его произнести. Пытаюсь уловить дуновения воздуха. Всякий раз, приближаясь к запертой двери, я чувствую, как мне на шею ложится чудовищная тень правды, и я отшатываюсь.
Я ухожу прочь от двери.
И мгновенно успокаиваюсь.
По сути, я не изменилась. В детстве я предпочитала стирать из своей памяти вспышки чудовищной отцовской ярости и страх мамы. Я помнила только те дни, когда отец был веселым, милым и улыбающимся, те моменты, когда он приносил маме ее любимые карамельки, говорил, что она красивая, что она само совершенство и готовит наивкуснейшую в мире пасту с соусом песто. Из этих счастливых обрывков я составляла приятную и яркую, как лоскутное одеяло, жизнь. А черные дыры я латала, штопала. И добавляла книге своей жизни еще одну главу, выдуманный поход в музей, любую ложь, что позволила бы мне заполучить скла́дные воспоминания, воображаемое спокойное детство, в которое я могла бы укутаться, как в плед, и спрятаться от ужаса жизни в нашей семье.
Тогда, как и теперь, я была готова на все, только не на правду.
Когда воспоминания всплывают против моей воли, как сегодня, я понимаю, что натворила. Мне стоило сказать правду доктору Ассан или мадам Мишле, которая, услышав крики моей мамы и оскорбления отца, звонила нам в дверь в неприлично позднее время, якобы желая одолжить соль или прованские травы; мне стоило сказать правду врачу в травмпункте, когда он спросил меня, пока мама ходила оплачивать его прием: «Как твоя мама сломала руку? История о падении с крыши гаража соответствует действительности?» Мне стоило сказать правду полицейским, которых вызвала наша соседка… Мне стоило сказать правду, когда мама в дверях, улыбаясь и не включив в прихожей свет, отвечала им: «Не беспокойтесь, все в порядке, просто телевизор работал на полную громкость. А мадам Мишле уже немного тронулась умом, вот бедняжка».
А если вместо того, чтобы улыбаться, придумывать небылицы и хорошенько прятать страх за красивой ложью, я бы позвала на помощь, откликнулся бы кто-нибудь?
Мы жили под постоянной угрозой навлечь на себя папин гнев, но рассказывать о своих бедах нам было нельзя. Одно лишнее слово — и нас могли отдать в другую семью. А я не хотела потерять свою. У меня же, кроме нее, ничего не было. Я лгала, защищая нас, и не понимала, что правда, поделись я ею с кем-то, могла бы нас спасти. Возможно, маме протянули бы руку помощи, чтобы вытащить ее из ужасающего одиночества, куда загнала ее жизнь. Но осмелилась бы она эту руку принять? Мой папа же был такой добрый, любезный, улыбчивый, радушный. Его обожали все. И я больше других.
А мама, когда ей удавалось отложить несколько монет, сдачу от покупок или двадцать франков, которые папа давал ей, чтобы она «побаловала себя», — давал в качестве извинений за побои, а он всегда о них жалел на следующий день, — то она играла в различные лотереи. Полная надежд на новую жизнь, она складывала билетики в нижний ящик своего комода. И всегда проигрывала. В любом случае, даже выиграй мама миллион, она не знала бы, куда уйти. Чтобы выбраться из ужаса бытового насилия, мало иметь деньги, нужна помощь, терпение и сострадание окружающих.
В глубине души мне даже хотелось, чтобы папа и меня бил, как маму. Тогда я, наверное, смогла бы его возненавидеть. Это избавило бы меня от смятения и непонимания, в которых я, будучи ребенком, тонула. И все же он был мой отец. Он меня обожал, я его любила. Я и не представляла себе, как могло быть иначе. Возможно, из-за моей любви к нему мама и не нашла в себе сил уйти. Возможно, из-за меня она осталась с ним. Из-за меня ухудшилась вся эта ситуация, закончившаяся похоронами, будь они неладны. Из-за меня испорчена жизнь Габриэля. Во всем моя вина. Двадцать семь лет я живу с ней, разъедающей меня изнутри, словно кислота. Двадцать семь лет я позволяю ей подтачивать мне душу, и день ото дня она все больше меня разрушает, поглощает мой разум, способность мыслить, и я угасаю в ожидании прощения, которого мне нет и не будет.
Воспоминание о дне, когда Габриэль объявил о беременности Зоэ, не из лучших, поэтому не хочу на нем особо останавливаться. Я думала: уж в глубине-то монастыря со мной ничего не может приключиться. Однако я забыла, что нигде не будешь чувствовать себя в безопасности, если твое детство превратили в ужас те, кто должны были тебя оберегать.