Когда осы забрали первый глаз, левый, он не ощутил никакой боли – лишь сильное давление, нажатие, а потом освобождение. Сначала все еще видел молочный свет, потом грязноватый полумрак, и только затем левая сторона мира погрузилась во тьму. Редьярд едва почувствовал эту перемену.
Однако он все еще видел ее. Маргарет. Она добралась до кухни. Ха. Умная девочка. Он мог бы присоединиться к ней там, чтобы они вместе пережили этот кошмар. Затаились бы, поиграли бы в настолки. Ха-а-а-а-а… Осы забрались ему под рубашку. Пролезли между пуговиц, эти подлые козявки. Карабкались по ногам, щекоча его, хи-хи, но… ох! Какие острые у них были жала. Миллион спичечных коробков с миллионом маленьких смертей в каждом. Их яд действовал как анестетик, кожа начинала неметь.
Прежде чем осы облюбовали его второй глаз, прежде чем на него обрушилась слепота, Редьярд увидел свой драгоценный объект. Шестая, ох, Шестая! Она танцевала в объятиях Муравья. Они вдвоем кружились, притопывая пятками, исполняя безупречный обратный флекерль, Муравей плавно наклонил Шестую, пока ее волосы цвета воронова крыла не разметались по полу, – и они оба застыли, уставившись прямо на него.
Затем все потемнело. Редьярд, спотыкаясь, двинулся вперед. Он то ли плакал, то ли безумно смеялся – понять было невозможно, потому что осы лезли ему в уши, роились в слуховых проходах и вгрызались в барабанные перепонки.
…мне больно, Элизабет, мне так больно, но Руди справился, твой малыш Руди, твой братишка, Господи, они в моих глазах, Лиззи, они копошатся в моих мозгах, боже, Господи Иисусе, они внутри, неужели это так ты себя чувствовала, когда тебя полюбили муравьи, Лиззи, полюбили твои прекрасные голубые глаза, солнце, горящее в каждой пряди волос, твои волосы – звезды, Лиззи, моя королева, ты когда-нибудь думала, что тебя съедят за твою красоту…