Пока он парковал «Гео» Гарри на посыпанной гравием дорожке, окаймлявшей виноградные поля, я все пыталась сообразить, кого же мне напоминает этот парень, Руди. И тут меня осенило.
Кейси Хогарт.
Слава богу, никто не видел Кейси много лет, но когда он учился в начальной школе, то часто слонялся по школьному двору, поедая насекомых. Он даже не пытался это скрывать. Думаю, Кейси даже нравилось, когда люди видели, как он запихивает в рот все, что находил под камнями: слепых жуков, уховерток, окуклившихся цикад, которых он выкапывал из дерна и мял зубами, как будто это были рыхлые рисовые зернышки… Лунные жуки. Кажется, Кейси так их называл?
Лунные жуки вкуснее, чем эти ваши леденцы.
От него не только у детей, но и у взрослых мурашки бегали по коже. Наша учительница мисс Фэйрчайлд вздрагивала, замечая коричневые ошметки – щупальца и ножки насекомых – в щелях между зубами Кейси. Я сидела перед Кейси на ее уроках. Его пегие глаза смотрели мне в затылок. Со временем я взяла за правило ходить на занятия только с распущенными волосами.
Говорили, что, когда Кейси было двенадцать, он подсыпал снотворное своей матери в кока-колу, которую пила его няня, и, когда та заснула, стянул с нее трусики, срезал прядь лобковых волос и сунул себе в рот. После этого случая Кейси отправили куда-то на север. О нем больше никто не слышал.
Руди походил по вайбу на Кейси Хогарта. То же чувство расчетливой пустоты. Если бы я положила руки ему на грудь, они прошли бы насквозь, внутри у Руди было бы пусто, пусто и холодно, и ледяной ветерок пробегал бы по его ребрам.
– Это здесь? – спросил он меня. – Я не заблудился?
– Все правильно. Дальше через поле и вниз.
Я посмотрела, как там Гарри на заднем сиденье. Он все еще спал. Его грудь равномерно поднималась и опускалась.
«Малибу» и «Эскалейд» подъехали к нам сзади. Руди вышел из машины и хлопнул в ладоши, как бы говоря: «Прекрасный денек для прогулки!»
Пикачу!
На этот раз звонил мой телефон.
Виноград – именно винный, не столовый – тянулся рядами, опутанный зеленой колючей проволокой, свисая с кольев, вбитых в каличе. В ранней июньской дымке над лозами порхали насекомые. Виноград только начинал набухать, наполняя воздух влажным сладковатым запахом. За лозами, в дальнем конце рядов, местность переходила в низину, которая тянулась до самого берега озера.
Именно там проходила вечеринка. Где мы все собрались в ту ночь.
На «Горящем Фургоне».
Руди расхаживал взад-вперед, задрав нос к небу.
– Итак, – сказал он, – почему мы здесь, Маргарет?
С края гравийной дорожки что-то поднялось с едва слышным урчанием. Это «что-то» зависло над пластиковым брезентом, расстеленным на площади в пол-акра, чтобы почва оставалась увлажненной.
Пикачу!
На этот раз – не мой телефон. Редьярд достал свой, что-то прочитал, затем снова поднял глаза к небу.
– Она наблюдает за нами, – сказал он, махнув в сторону зависшего дрона.
Пикачу!
– Мы составим компанию твоему другу Гарри, – усмехнулся Руди.
Когда я шла вдоль рядов, у меня было такое чувство, какое могло бы возникнуть у солдата, идущего по полю, где он и его взвод сражались давным-давно, в грязи и крови, – у отца Гарри, если бы его заставили вернуться на то место, где он вышиб мозги тому бедному иракцу… Виноградные лозы сомкнулись у меня за спиной. Над колышками копошились насекомые. Земля, поросшая травой, плавно переходила в открытое пространство, усеянное выгоревшими на солнце тюфяками, брошенными одеялами, задубевшими от дождя, кучей бутылок и консервных банок. Мимо тонкой гряды истощенных деревьев озеро, окаймлявшее поляну, сверкало в лучах послеполуденного солнца.
Та ночь всплыла в моей памяти, казалось возникнув из-под земли: запах адреналина в воздухе, смесь возбуждения, ярости и секса, которая была под запретом в классах Нортфилдской средней школы… и издевательский смех, который превратился в нечто еще, гораздо более первобытное, когда Плам выползла и…
Фургон.
Он стоял в мрачном одиночестве на самом дальнем краю поляны. Почерневший корпус, углы которого заслоняли солнечный свет.
Пикачу!
Господи Иисусе. Пожалуйста, нет.
И тогда это накатило на меня тошнотворной волной. Воспоминание о той ночи. О той вечеринке. О «Горящем Фургоне».
Как гласила легенда, однажды ночью, много лет назад, старшеклассник из Нортфилдской средней школы по имени Дастин Ребелло напился родительского вина, приготовленного его мамой, и запрыгнул в фургон «Эконолайн» серии Е, который его отец, менеджер пекарни, использовал для доставки. Изначально Дастин намеревался заехать в дом своей подруги, некой Элизабет Фортсон, и предложить ей сиюминутно пожениться. Как только бы она согласилась, дальнейшим намерением Дастина было устроить свадьбу по-быстрому в маленькой голубой часовне на Ниагарском водопаде.
Но Дастин Ребелло так и не добрался в ту ночь до дома Элизабет Фортсон, потому что примерно через минуту после того, как отъехал от дома, потерял управление фургоном и понесся по виноградным полям, ломая колья и обрывая лозы, через край насыпи, и спустился в низину. Там он врезался в клен. Дастин вывалился из-за руля, чудом не пострадав, и, пошатываясь, убежал, прежде чем в фургоне лопнул бензопровод и имущество его отца превратилось в огненный шар.
По причинам, затерявшимся в тумане времени, фургон так и не отбуксировали. Он был полностью уничтожен, выгорел дотла – в таком состоянии его даже на металлолом сдавать было не выгодно. Фургон стоял на краю поляны много лет после аварии, и слой обуглившегося металла предохранял его от сильной ржавчины. Даже много лет спустя, после того, как Дастин Ребелло окончил школу и уехал из города – без Элизабет Фортсон, та вышла замуж за не особо успешного хоккеиста по имени Дуги Барнс, – фургон оставался на месте.
Он стал маяком для студентов Нортфилда. Мы прозвали его «Горящий фургон».
Вечеринки, устраиваемые в той местности, получили то же самое название. Как фестиваль «Горящий человек» в пустыне Блэк-Рок, штат Невада, где отрывались всякие богачи.
Я побывала на паре «Горящих фургонов». Между нами установилось негласное правило: пока тусуется одна компания, другие держатся в стороне. Из-за этого народу на вечеринках обычно собиралось немного, а значит, и полицейских они особо не интересовали.
Но в ту роковую ночь, о которой идет речь, правила нарушили. В ту ночь у «Горящего Фургона» устроили тусовку такого масштаба, которого Нортфилд до того момента – по крайней мере, на моей памяти – не видывал.
Зародилось все в интернете: Slack, Discord, групповые чаты, Twitter, личные сообщения… новости распространялись как цифровой грибок.
Перед вечеринкой мы с Плам распили полбутылки водки, сидя на трибунах в школе Грейпвью. Плам прихватила бутылку из заначки Эстель. Грейпвью находилась прямо на середине пути между Executive Acres и Вуди-Нот. С тех пор как я переехала, это место стало нашим неофициальным местом встреч – будто по молчаливому приказу мы начали встречаться на нейтральной территории.
Мы передавали бутылку друг другу, запивая водку холодным чаем. Старшая школа подходила к концу. Меня манили новые, пока еще секретные горизонты. Университет на другом конце страны. Новые знакомства и испытания, люди, чьи интересы схожи с моими, враги, друзья и даже любовники. Иногда я внезапно замирала, осознавая: я скоро уезжаю, у меня начинается совершенно новая жизнь, – и от смеси страха и предвкушения у меня кружилась голова.
К тому времени, как добрались до «Горящего Фургона», мы с Плам уже знатно напились. Мы слишком часто видели, как Эстель день за днем сидела, слившись со своим креслом и потягивая один стакан колы с ромом за другим, чтобы верить, что алкоголь – это круто. Но в тот вечер спиртное играло роль маскировки и в то же время придавало нам уверенности.
У каждой вечеринки своя энергетика, не так ли? Сила, которую можно ощутить чувствительными участками кожи, как только переступаешь порог, проходишь через дверной проем, спускаешься по лестнице в подвал, попадаешь в круг света… в самое сердце, в очаг вечеринки.
«Горящий фургон» была источником чистой хаотичной энергии. У меня волосы встали дыбом, как будто я дотронулась до шара Теслы. На заросшем ряской пятачке в ряд стояли пять бочонков, утопленных в пластиковых мусорных баках, набитых льдом. Десять баксов за пластиковый стаканчик – и пей что хочешь. Большинство парней пили пиво, и многие девушки тоже, но популярностью пользовался черничный White Claw, а еще на вечеринке, которая растянулась от долины под созвездиями до берега озера, то и дело шастали люди, потягивающие Fireball и Southern Comfort.
К колонке JBL PartyBox был подключен портативный генератор; когда вдруг заиграла Trap Queen Фетти Вапа, эти раскатистые басы эхом отразились от склона холма и заставили всю долину биться: бум-бум-там-там, биение сердца погребенного гиганта.
Голоса студентов смешивались с музыкой, истерический смех, крики и завывания взлетали в темноту над огромным центральным костром. Кто-то украл пугало с одного из близлежащих полей и подвесил его к ободранной сосне – оно возвышалось на десять метров над костром, как часовой с блестящими глазами-пуговицами и в ведьминской шляпе. Оно только начинало дымиться, пламя поднималось достаточно высоко, чтобы вспыхнула набивка.
Часть тусовщиков собралась вокруг костра, словно куски космического мусора, вращающиеся вокруг астероида. В своем полупьяном состоянии я заметила Миранду Ланкастер и Гленду Кертис среди «элиты» и тех, кого они в тот день взяли в свою компанию: они блистали в одинаковых туфлях на платформе и с пряжками.
Вокруг меня и Плам разгорелись разговоры, эта бесконечная болтовня о разных вещах:
– Ты хочешь сказать, что какая-то тупоголовая рыба вылезла из воды триллион лет назад и теперь нам придется устраиваться на работу, платить за аренду и так далее? К черту эволюцию!
– Менеджеры по рекламе все такие: «Что нравится подросткам? Это мемы? Мемы о гоблинах? Дельфинах? Подкидывайте идеи! Нам нужно продавать больше йогурта!»
– Все девчонки шлю-ю-ю-юхи!
Примерно в это время я заметила сам фургон. Он стоял там, где и всегда, там, где его когда-то бросил Дастин Ребелло: капот опирался на ствол клена, который был почти распилен пополам, верхние ветви дерева свисали с крыши фургона. Кто-то развел рядом с фургоном костер поменьше, хотя возле него никто не сидел.
Одна из задних дверей машины была приоткрыта. Это я прекрасно помню: дверь и зияющий темный закуток внутри, куда не проникал свет костра.
В одном из отдаленных уголков мы с Плам нашли ребят из автомастерской. Гарри был там. Отблески костра плясали на его зубах – это я тоже помню отчетливо, как и внезапную тяжесть тела Плам на моей руке.
– Ты в порядке? – Я погладила ее по волосам.
– Да, пока ты рядом. – И затем она добавила с тихим отчаянием: – Только не бросай меня, ладно? Я что-то сама не своя сегодня.
– Ладно, Пламми. Я с тобой.
Но Плам сама исчезла. Признаться, я не очень поняла, как так получилось. В дополнение к выпивке Норм Конради принес немного мармеладок с дурью, мы с Гарри взяли по одной – и, когда я в следующий раз потянулась за Плам, моя рука нащупала только воздух. Она куда-то ушла.
– Черт, – сказала я, когда поняла это. – Плам пропала. Нужно ее найти…
– Я пойду с тобой, – вызвался Гарри.
К тому времени атмосфера вечеринки мутировала. Она парила на грани безумия и хаоса. Кто-то принес стекло – десятки тонких пластинок размером с кафельную плитку в ванной, – и качки и прочие смельчаки разбивали его кулаками или черепами, воя, когда из ладоней и лбов сочилась кровь.
– Смари, – сказал Гарри. Плохой Гарри. – Выглядит весело.
– Давай сначала найдем Плам, а?
Мы прошли мимо парочки, целовавшейся в тени персиковых деревьев. Я даже узнала одного из них: это был защитник нашей школьной команды по футболу. В лунном свете на поверхности озера покачивались еще несколько подобных им безымянных тел.
Пока мы искали Плам, у нас с Гарри разгорелся серьезный спор: что больнее, удар по яйцам или по вагине?
– По яйцам, точно по яйцам, – упрямо настаивал Гарри. – Они же просто висят там, беззащитные!
– Мальчик ты или девочка, приятного так или иначе мало, – пожала плечами я.
– Да, но ты хоть представляешь, что это такое, когда тебя бьют по яйцам тяжелым ботинком? Не хочу хвастаться, но у меня есть некий опыт в подобных делах.
– Гэр, ты что, этим гордишься?
– Да будет тебе известно, – Гарри поправил пару фантомных лацканов, – что мои драгоценные шарики стали уже стальными. Поверь мне. А у тебя к тому же все спрятано внутри.
– Внутри? Гарри, ты хоть знаешь, где находится вагина?
– Нет, я… я не знаю, – театрально всхлипнул он. – Ни родители… Ни общество… Никто так и не раскрыл мне тайну ее местонахождения!
Я позволила себе прижаться к его груди, но лишь настолько, чтобы почувствовать бешеное биение его сердца под футболкой.
Поиски оказались безрезультатными. Мы расспрашивали окружающих, рыскали по пляжу, зовя Плам, но никто ее не видел, а она так и не отозвалась.
В какой-то момент, каким-то образом, случайно или преднамеренно, мы с Гарри остались одни.
Мы сидели на гребне холма, откуда открывался вид на котлован «Горящего фургона». Должно быть, мы говорили себе, что с высоты Плам будет проще разглядеть, но мы сидели слишком высоко и видели только размытые очертания людей.
– Ты такая крутая, – ухмыльнулся Гарри.
– Вовсе нет. – Я толкнула его локтем в бок. – Не говори так.
– Крутая-крутая, не спорь. – Он кивал и качал головой одновременно. – И красивая. Типа, чертовски красивая.
Он смахнул пыль с моей щеки. Впрочем, я сомневалась, что пыль на ней вообще была. Его рука задержалась.
– Ты делаешь вид, что тебе на все плевать, но на самом деле у тебя столько желаний. И, ну, сложно чего-то хотеть, если кажется, что это причинит боль окружающим.
Ошеломленная тем, как точно Гарри прочитал мои мысли, я не произнесла ни слова.
– Например, те безумные поступки, которые я совершаю, причиняют боль не только мне. И я это прекрасно понимаю, но ничего не могу с собой поделать. – К моему сожалению, он убрал руку с моей щеки. – Есть один краб…
– Краб… Ну хорошо, продолжай, – сказала я, внимательно изучая его.
– Я увидел его в каком-то старом ролике на YouTube. Этот краб растет пропорционально месту, в котором находится. В маленьком аквариуме краб остается маленьким. Но чем больше аквариум, тем крупнее становится краб. И я подумал о тебе.
– Увидел краба и подумал обо мне. Как мило.
Именно тогда Гарри Кук поцеловал меня.
Бывали ли в вашей жизни ситуации, в точности совпадающие с тем, как вы себе их представляли? Для меня это произошло на склоне холма возле озера Онтарио под усыпанным звездами небом. Не могу сказать, что мне что-то не понравилось. Я была сильно пьяна и слегка под кайфом. И это тоже было нормально.
Позже, через несколько дней после вечеринки и после того, как Плам исчезла, я чертовски жалела, что не могу сесть на свою старую двуспальную кровать со своей лучшей подругой и рассказать ей, как все прошло с Гарри. На самом деле довольно… странно. Неуклюжие, неумелые, не знающие, куда деть пальцы или языки, мы руководствовались множеством сцен, которые видели в фильмах, – двое влюбленных восторженно целуются под дождем! – но это было далеко не так аккуратно, как в кино.
Слюна. Ее было очень много. Наши первые поцелуи были небрежными, как у двух доберманов; кажется, я случайно чмокнула Гарри его в щеку, а потом начала смеяться, истерически, как в детстве, когда меня щекотали. Ну, знаете, эта беспомощная потеря контроля, когда нервная система потрясена от кончиков пальцев до корней волос, и единственный способ справиться – смеяться как сумасшедший.
Руки Гарри скользнули под мою рубашку, но я продолжала тянуть их вниз, но не потому, что мне было неприятно: если бы рубашка задралась, он смог бы увидеть мой живот. Внезапно я остро осознала, какие части моего тела кажутся мне несовершенными: узловатые колени, живот… Но я не хотела, чтобы это прекращалось, поэтому позволила своим пальцам блуждать между его ног, и дыхание Гарри стало странно прерывистым, и он спросил: «Ты точно согласна?» И в тот момент я подумала, что еще сама не решила, согласна или нет, поэтому пробормотала что-то среднее между «да» и «нет», и Гарри остановился, как будто ему нужно было разрешение, поэтому я схватила его за рубашку и легла сверху, оседлав его бедра. Гарри издал удивленный возглас, когда я положила руки ему на плечи, чтобы удержать равновесие, и мои пальцы на секунду случайно сомкнулись на его шее. Потом я испугалась, что, возможно, Плохой Гарри будет просить меня придушить его – и душить до тех пор, пока его лицо не побагровеет. Но Гарри, слава богу, не просил меня об этом, поэтому я поцеловала его – по-настоящему поцеловала, – и его руки обхватили меня за талию. Мы поменялись местами, и вдруг мои джинсы оказались спущены до лодыжек, а голова Гарри висела надо мной в ореоле звездного света, и в следующее мгновение он был во мне.
В этот миг я почувствовала, как между нами возникло что-то сокровенное, тайный язык, который был доступен только нам, когда какая-то часть меня потянулась к Гарри, к самой важной его части, к уязвимой сердцевине, которую он прятал от мира… Именно тогда – только тогда – он позволил мне прикоснуться к этой его части. И коснулся моей. Но эта связь была как вспышка сверхъяркой звезды, будто пытаешься ухватиться за хвост кометы, когда она описывает дугу по небу, удерживая гравитационную кривую нашей планеты в течение нескольких секунд, прежде чем она исчезнет и ты никогда больше ее не увидишь, ни за что на свете. Эта связь невероятно притягательна, но так быстро исчезает – словно волшебная пыльца, которая просачивается сквозь пальцы, оставляя лишь вкус на языке, вкус страстного желания. Вкус прикосновения к чему-то гипнотическому, достаточно долгому, чтобы ощутить его силу. И человек, с его коротким жизненным циклом, должен быть счастлив, если в его жизни это произошло хоть раз.
Гарри рухнул на меня. Он прошептал: «Я надеюсь, что люблю тебя» – в изгиб моей шеи. Я могла бы смутиться, даже разозлиться на слово «надеюсь». Но поняла, о чем он: любой хочет, чтобы первый раз у него был именно с любимым человеком, верно? Но никто из нас не знал, что такое на самом деле любовь, так что мы могли только надеяться.
Мы лежали на траве, ошеломленно затаив дыхание. Я была поражена тем, как быстро все произошло – это событие, о котором я мечтала, которое представляла совершенно по-разному, иногда – с Гарри, иногда – с другими, разными невозможными в реальности партнерами. И теперь это произошло, и пути назад не было…
Некоторые переживания – возможно, самые важные из них – это двери, порог которых вы больше не сможете переступить. Я никогда больше не увижу Гарри в том головокружительном, одурманивающем состоянии, в котором он лежал в моих объятьях всего несколько минут назад. Такое невинное воспоминание сразу после секса, его стонов, неловкости и запаха хлорки. И по глазам Гарри я поняла, что осталась в его памяти точно такой же.
Мы что-то украли друг у друга. Я не знала, что с этим делать тогда, и не знаю до сих пор.
Где-то в отдаленной гуще вечеринки послышались нотки волнения. Что-то напряженное, опасное и манящее к себе.
Мы с Гарри встали. Когда я подтягивала джинсы, меня охватил страх, что Гарри кончил в меня.
Будущее было предрешено – я увидела нас на улице Вуди-Нот: лысеющего Гарри с банданой, засунутой в задний карман, меня с седеющими волосами, собранными в пучок, хмурящуюся, пока наши сыновья-подростки, тройняшки, носятся по двору, колотя друг друга бейсбольными битами.
– Гарри, ты…
– Не-а, вроде нет. Но стоит перестраховаться.
На следующий день рано утром мы встретились возле магазина на Мэйн-стрит. Гарри зашел внутрь и вышел с упаковкой противозачаточных таблеток. Мы пошли к Тиму Хортону и сели у искусственного камина, соприкасаясь коленями. Я вынула розовую таблетку из блистерной упаковки и поднесла ее к губам, глядя на Гарри и размышляя о том, что это может значить – иметь общего ребенка. И Гарри, наверное, прокручивал в голове то же самое. Потом я проглотила таблетку, запив водой.
Но задолго до этого мы спускались по склону холма на «Горящий фургон», как пара гончих на охоте, ведомые теми самыми нотками тревоги, пульсирующими у нас в крови.
У фургона собралась группа людей. Мы с Гарри направились к ним.
И вот тогда мы увидели то, что увидели.