Я застала Гарри курящим косяк под футбольными трибунами.
В конце концов я вышла вслед за ним. Я не могла понять, почему не пошла к директору, но это было как-то связано с признанием Плам на записи.
…а ты ее боялась, Чер?
Почувствовала ли я перемену в характере моей лучшей подруги за несколько месяцев до того, как она пропала? Испытала ли я смутный страх?
…она родилась из одиночества.
– Где ты его достал?
– Из заначки моего отца, – сказал он, прикрыв глаза и выдыхая дым. – Хочешь попробовать?
– Есть новости о Чарити?
– Она писала тебе с тех пор?
– Нет.
– Тогда я предлагаю подождать, пока она не сделает это.
– Да, но тебе не кажется, что нам следует…
И тут детский голосок внутри произнес:
«…э-э, накуриться?»
Я взяла косяк, который Гарри мне протягивал, и затянулась. Меня тут же скрутил приступ кашля, а Гарри наблюдал за мной с вежливым беспокойством. Я рискнула затянуться еще раз, сделав более глубокий вдох. У меня сразу закружилась голова, кровь разогрелась в жилах.
– Уи-и-и-и, – радостно протянул Гарри.
Я опустилась рядом с ним на землю.
– Значит, ты стащил это у своего папаши?
Половина наших родителей сидела на таблетках. Меня даже занимал вопрос: замечают ли они, что их дети экспериментируют с наркотиками, только когда у них самих пропадает заначка?
– Габагул.
Гарри рассмеялся:
– Чего?!
Во время своего долгого затворничества я посмотрела залпом целых шесть сезонов «Клана Сопрано»[10].
– Габагул, – повторила я. – Смешно же. Забавное слово.
– Га-а-а-а, – Гарри довольно сильно выпятил нижнюю губу, – багу-у-у-у-ул. Ой, а и правда. Давай вместе, на счет три. Раз, два, три…
– ГАБАГУ-У-У-У-У-У-У-У-У-У-УЛ!
После очередной затяжки и котельная, и телефон показались мне старыми-старыми воспоминаниями. Солнце пробивалось сквозь трибуны яркими, искрящимися лучами, согревая мою кожу. Я стала большим растаявшим куском сливочного масла.
– Как ты думаешь, – спросил Гарри, – Чарити решила показать тебе это, чтобы ты могла, ну, знаешь, когда-нибудь написать об этом?
– Я ей в биографы не нанималась.
– Должен признать, порой ты слишком умно говоришь.
– Я много читаю, если ты про это.
Гарри выдохнул: «Ах-ду-у-у-уррррр», – и у него отвисла челюсть.
– А что, умные слова тебя пугают, Гэр?
– Нет. – Он лениво потянулся. – А вот умные акулы…
В прошлом году на уроке английского каждый ученик должен был написать небольшой рассказ. Моим был «Собачка из воздушных шаров». О парне, который получил собаку из воздушных шаров на дне рождения своей племянницы. И желание этого одинокого человека найти друга оживило собаку. Он полюбил ее. Но собака-то была из воздушных шариков. Любой осколок стекла или сосновая иголка могут оборвать ее жизнь. Парень и его собака стали затворниками. Они никогда не выходили из дома. Но в конце концов оба решили выйти на улицу, где первый же порыв ветра вырвал собаку из рук парня. Последний абзац был написан с точки зрения собаки, когда ее уносило в небо, на эти головокружительные высоты – захватывающая дух радость за несколько секунд до смерти.
Мой учитель, мистер Фостер, задержал меня после урока:
«Это действительно хорошая история. У тебя талант, Маргарет».
Когда я попыталась отмахнуться, он сказал:
«Тебе удалось заставить меня полюбить собачку из воздушных шаров, ясно? Всего за десять страниц».
Он казался на грани бешенства, как будто мне вручили редкий подарок, который я была готова при первой возможности выбросить.
Мистер Фостер попросил моего разрешения представить «Собачку из воздушных шаров» на конкурс, организованный школьным советом. Из более чем двух тысяч заявок моя победила. Я получила памятную табличку и чек на триста долларов. Мисс Кримсен даже сделала объявление по громкой связи.
– Травка твоего отца… – Я облизнула губы. Язык стал ватным.
– Крутая, да? Ну, он много курит. Это ему нужно.
– Почему?
– Ты действительно хочешь знать?
Я откинулась назад, помахивая воображаемыми блокнотом и ручкой, как психотерапевт.
– Расскажи мне о своих проблемах, сын мой.
Взгляд Гарри говорил: «Ты такая странная, мне нравится».
– Мой отец был на войне, понимаешь? В Ираке. Он приехал домой в отпуск, мама забеременела, он поехал обратно и вернулся, только когда я родился. Вот только я никогда не воспринимал его как какого-то вояку. Сколько себя помню, он был механиком. Но у него была совсем другая жизнь до моего рождения…
Я вытерла лицо. Кожа была горячей, как будто меня лихорадило. Вид того матраса – засохшего, густого пятна красного цвета – все время пытался сломать мне кайф.
– Прошлой осенью к нам зашел старый армейский приятель. Они с папой накурились на крыльце. Поздно ночью я сидел в своей комнате и слушал их разговор через щель в пластиковом окне моей спальни. Папа рассказывал другу об иракском солдате, которого застрелил: «Всадил пулю ему прямо в глаз». Он рыдал, повторяя это снова и снова: «Прямо в глаз этому бедняге».
Гарри посмотрел на меня. Даже сквозь дымку я видела, что он почему-то напуган, и от этого мне и самой стало страшно
– Это его реально подкосило, понимаешь? Но мне он никогда об этом не рассказывал. Папа никогда не грузил меня всей этой херней. И я подумал: если у него это так хорошо получается, то почему у меня нет?
– Ты о чем?
– Ну, типа, – сказал он, чертя пальцем круг в грязи, – я передаю или, э-э, высвобождаю что-то, что приводит людей в замешательство. Даже пугает их. В моем отце тоже такое есть, но он достаточно хороший мужик, чтобы скрывать это.
Я хотела сказать Гарри, что меня он совсем не пугает, но это было бы ложью. Только, наверное, со мной все было немного по-другому: я боялась не Гэра, а за него.
Еще одна мысль поразила меня, когда я взмыла ввысь, в голубое небо ясного мышления. Представление о том, что взрослая жизнь – это то место, к которому мы с Гарри стремились, и прямо сейчас мы собираем багаж, набитые стрессом и печалью чемоданы, но на самом деле они нам нужны, ведь то, что внутри, украсит наши новые дома в Стране взрослых. И как только мы доберемся туда, то начнем собирать еще больше, а когда умрем, коронер скажет, что причина в раке заднего прохода или сердечной недостаточности, но на самом деле – в тяжести всего, что мы несли в себе.
– Вот дерьмо, – сказала я. – Я чертовски накурена!
Пикачу!