Бассейн располагался с восточной стороны школы, за спортивным залом. Помощник Дика О’Рейли, когда-то выпускник нашей школы, которого все загадочно называли «Костолом», даже не поднял головы, водя шваброй туда-сюда по полу в конце коридора.
От хлорки у меня защипало в носу, когда мы пришли в бассейн. Он был пуст, прозрачная голубизна воды сияла за высокими смотровыми окнами.
Пикачу!
Так странно. Я, должно быть, раз двести бывала в этой части школы. Но если бы кто-то спросил меня, я бы заверила, что никакой подобной двери в нашей школе нет.
Краска на двери облупилась, на черной табличке значилось: «КОТЕЛЬНАЯ».
Пикачу!
Я схватилась за ручку. Влажный металл напомнил мне пожарный шест. Дверь открылась на бетонную площадку. Я шагнула внутрь. Мои ноги в кроссовках ступали совершенно бесшумно. Гарри зашел за мной, обойдя меня слева. Ручка ударила меня по заднице, когда дверь сама по себе закрылась за нами на шарнире.
Мы встали на лестничной площадке, разделенной на два пролета. Первый вел в ту часть школы, в которой я никогда не бывала. «Чердак», как его прозвали, – там команда борцов проводила турниры по грэпплингу.
Вторая лестница вела вниз, в непроглядную тьму под первым этажом школы.
– Глянь, – сказал Гарри, указывая пальцем. – Там, внизу, есть дверь.
Он был прав. У основания лестницы была еще одна площадка. И еще одна дверь.
– Там, наверное, старая котельная, – предположил Гарри. – Масляная. Новая, газовая, находится рядом с… с…
С того места, где мы стояли, мне было видно, что дверь в котельную открыта. Всего на пару сантиметров, но открыта. Возможно, кто-то забыл закрыть ее за собой, когда выходил.
«Или оставил открытой, когда заходил внутрь», – донесся мерзкий шепот моего подсознания.
Мы с Плам любили реалити-шоу на канале TLC «Мои странные пристрастия». В нем рассказывалось о тех, чьи пристрастия варьировались от просто странных (там был чувак, который поедал наполнитель из диванных подушек) до смертельно опасных. Одна девушка смешивала порошок для чистки сантехники с водой и ела зеленую кашицу фарфоровой ложкой от Royal Doulton. Ложка была вся проедена – я и представить боюсь, как тогда выглядели внутренности этой девушки. Врач сказал ей, что если она не остановится, то умрет.
«Слизистая оболочка вашего желудка уничтожена». Да, он использовал именно это слово. Он сказал это так же уверенно, как если бы объяснял ребенку, что солнце горячее. Но в конце эпизода показали запись со скрытой камеры, на которой девушка снова запихивала в рот рагу из Ajax, скорчившись в ванной и рыдая за задернутой занавеской.
Я вспомнила об этом, когда моя нога коснулась первой ступеньки, ведущей вниз, к печи. О том, какие вредные и даже смертельные вещи мы, люди, совершаем. Когда я спускалась по лестнице, звуки школьной жизни стихли. Подошвы моих кроссовок шуршали по бетонной крошке. Было легко поверить, что я в принципе больше не на территории школы. Пыль под моими пальцами, осевшая на перилах, подсказывала, что в некотором смысле это чувство верное. Я проникла в неизведанные недра, запретные и редко посещаемые.
К тому времени, как я добралась до нижней площадки, у меня мурашки побежали по коже: казалось, миллионы пальцев впились в мою грудную клетку. Гарри налетел на меня. Его рука коснулась моей. Его кожа была отвратительно горячей, как будто парня варили заживо.
– Прости, – едва разборчиво прошептал он.
Я потрясла iPhone, чтобы включить фонарик – он засветил прямо нам в лицо, так ярко, что мы вздрогнули, – и направила его вперед.
Пикачу!
Я включила запись.
Есть другая версия меня, Чер. Но ее больше не существует. Людям нравилась эта версия. Этот человек вписывался в общество; он чувствовал себя счастливым и даже уверенным в своем узком кругу друзей. Но этого человека больше нет. Остался кто-то, кого никто не любит. Кто-то, кого одни люди перебивают, а другие и вовсе игнорируют.
Гарри толкнул дверь носком кроссовка. Темнота жадно выпрыгнула наружу, растекаясь по нашим ногам.
Я подняла руку с телефоном: свет выхватил джунгли труб, тянущихся по всей длине котельной – по крайней мере, той ее части, которую мы могли видеть. Толстые трубы, трубы потоньше… Некоторые из них, обмотанные блестящей металлической лентой, свисали с потолка. Подсветка телефона стала зернистой по краям – я ждала, что чья-то рука или нога вторгнется в этот слабый луч света, что-то выступит из окружающей темноты. Мой разум не мог представить, что бы это могло быть, но я четко знала, что нечто ждало меня здесь очень, очень долго.
Я не могу вспомнить, когда во мне появился этот новый человек, но думаю, что она родилась из одиночества. Выворачивающего наизнанку, калечащего душу одиночества. Людям не нравилось находиться рядом с этой версией, даже тем, кто, как я знала наверняка, любил меня. Прежняя я понимает, почему это происходит. Со мной больше не весело. Я похожа на… на раскаленный плутониевый стержень. Тем, кто находится рядом со мной, рано или поздно станет очень плохо.
Я взмахнула телефоном. Свет фонаря скользнул по стопке старых, разбухших от влаги коробок. Некоторые из них были открыты, их пыльные картонные крышки безвольно свисали. Внутри я разглядела неиспользуемое оборудование, оставшееся от давних уроков физкультуры. Заметила розовые килограммовые гантели – такие мама использовала для своих видеоуроков аэробики. Моток гимнастической веревки, волокна которой были разглажены тысячами рук, лежал на полу, напоминая дремлющую змею. Вдоль побеленной известью стены, мимо ящиков, под трубами стояла печь – горбатая и похожая на паука. Оттуда донесся металлический лязг… потрескивание холодного металла, и только.
Но меня поразил запах. Влажная, ржавая вонь, смешанная с чем-то еще, почему-то солодовым.
По ночам я ворочалась в постели, прокручивая в голове все глупости, которые сказала или сделала за день… Бесконечную цепочку людей, которые отворачивались, как будто со мной что-то не так. Они не могли дождаться повода от меня сбежать.
Я не собиралась идти дальше. Лестница была прямо за нами. Мы спокойно могли подняться по ней и вернуться в коридор, где Костолом все еще выводил шваброй каракули на полу…
Но когда я оглянулась, дверь за нами оказалась закрыта. Может быть, закрылась сама по себе, так тихо, что я не заметила, как щелкнула задвижка. Или что-то проскочило позади нас – рука с засохшей черной кровью под ногтями, – чтобы помочь?
Обернувшись, я увидела, что Гарри направляется к печи.
– Гэр?
Мой голос будто доносился со дна колодца.
Его голова слилась с чернотой. Шея, похожая на стебель редиски, торчала из-под белой футболки. А выше была тьма. На мгновение я увидела Плам, стоящую там вместо Гарри, – но выглядела она как труп, пролежавший в теплом помещении больше месяца: ее лицо было раздуто и почернело, как подгнивший банан, а в том месте, где должен быть нос, виднелась гноящаяся ямка. Плам улыбалась мне пустыми деснами.
Я рывком подняла телефон. Свет выхватил затылок Гарри под свисающими трубами. Дойдя до печи, он остановился.
Я не хотела, чтобы люди меня ненавидели, поэтому нацепила маску. В этой маске я могла быть той, кем люди хотели меня видеть, – плотно прилегающей, чтобы, никто не мог увидеть, что под ней. Никто бы не понял этого нового человека, скрывающегося под маской. Этот человек пугал людей. Скажи, а ты ее боялась, Чер?
Сжимая в руке телефон, я подошла к Гарри. Он опустился на колени у печи. Два обугленных стеклянных окошка, показывающих нутро полумертвой печи, выглядели как пораженные катарактой глаза.
– Посвети сюда, – велел он.
Я повернула телефон, и свет упал на кровать… Нет, на голый матрас. Продавленный, с торчащими пружинами, лежащий на пыльном бетоне за печью.
Все, чего я когда-либо хотела, – быть самой собой, без стыда или страха выглядеть идиоткой. Я хотела быть кем угодно, только не той, кем была на самом деле… Вот только кем?
Матрас был грубо задвинут в угол; часть его была прислонена к стене. На нем была вмятина, как будто чья-то голова вдавилась туда так сильно, что оставила неизгладимый след.
Здесь запах был еще сильнее, он даже превратился во вкус, который липкой пленкой ощущался на языке.
На матрасе, в самом центре, было пятно, как будто кто-то выдавил на него целую бутылку сиропа Hershey.
– Мэгс?
Я повернулась к Гарри. Вместе с телефоном.
[7]
Эти слова были выведены на стене желтой краской из баллончика с распылителем. Буква Y была перечеркнута крест-накрест, а над ней красной краской была нанесена буква D.
– Das – это как наше The, – пояснил Гарри. – Мы с папой как-то смотрели фильм Das Boot, про подводную лодку. Папа сказал, что Das Boot значит The Boat[8]. Я так и не понял этого прикола: фильм-то был про подводную лодку, понимаешь, а не просто…
Он замолчал. Я все равно слушала его вполуха. Мой мозг выдал предупреждение о срочной эвакуации.
Это не учебная тревога. Если вы слышите это, вам нужно пройти в ярко освещенное место. Повторяю: в ярко освещенное место.
В верхнем углу котельной, в щели, где кирпичи были вырублены для прокладки канализационной трубы, я заметила мигающий красный огонек.
Я направила на него фонарик. Белое устройство размером с гусиное яйцо. На его выпуклой поверхности и мигал огонек.
– Это Wi-Fi-камера, Гэр?
– Похоже на то. – Он кивнул. – Она, вероятно, включилась в тот момент, когда мы сюда вошли. У нее датчик движения.
Но мое сообщение не отправилось. Связи не было. Мы находились слишком глубоко под землей, чтобы спутники могли нас найти.
Я заставила себя присесть на корточки у матраса. Вблизи засохшее пятно оказалось гуще, местами оно затвердело.