Большинство людей не смогли бы выделить какое-то одно конкретное событие, полностью изменившее их жизнь.
Но Редьярд Крейт? О, он мог бы в деталях описать тот день.
В десять лет он жил в Африке, к югу от Сахары, со своим отцом, руководителем горнодобывающей компании, и старшей сестрой Элизабет.
И одним жарким июньским днем муравьи сожрали его сестру у него на глазах.
Муравьи Дорилус, также известные как муравьи-водители, муравьи-сафари или муравьи-сиафу, – самые крупные из кочевых муравьев, обитающих на континенте. Они территориальны и редко покидают свои муравейники, но во время сезонных засух колонии, насчитывающие несколько триллионов членов, зачастую объединяются в массовые военные отряды. Они нападают и потребляют все что угодно, независимо от размера. Это единственный вид африканских насекомых, который питается мясом.
В 1978 году отец Редьярда Крейта, Август, был генеральным директором крупного горнодобывающего концерна, имевшего интересы в месторождении Киндерсон на Северном мысе. Он приехал сюда с командой геодезистов, чтобы изучить потенциал этого района. Его дети, Редьярд и Элизабет, присоединились к нему – Редьярд с энтузиазмом, Элизабет с некоторым недовольством. Ее беспокоили не жара и не консервы. Элизабет считала их затею по сути неправильной.
– Мы все разрушаем, – сказала она Редьярду однажды ночью, лежа под противомоскитной сеткой на кровати, которую они делили в бараке. – И ради чего? Хочешь знать, из-за чего так преуспела компания De Beers[5]? Им удалось убедить людей, что их камушки – это символ любви.
Иногда Редьярд просыпался от лунного света, просачивающегося сквозь узкие окошки барака, и наблюдал за спящей Элизабет: голубая ночная рубашка с оборками у горла, молочно-белая кожа, жесткие рыжие волосы (из-за жары все стриглись в стиле морпехов), веснушки на щеках, впитывающие свет… И в нем росло чувство, болезненное и сбивающее с толку, в котором отчетливо читалось безоговорочное обожание своей сестры.
И даже тогда Редьярд понимал, что было в этом обожании нечто тревожное и неестественное, неконтролируемое, как в тот раз, когда доктор ударил Руди резиновым молотком по колену.
У него не было других друзей, кроме Элизабет и одного из работников его отца, немца Карла Лейнингена, который руководил лагерем. Расположение было выбрано тщательно: бараки с трех сторон окружал утес в форме лунного серпа, напоминающий отпечаток мужского ботинка в густой грязи. Утес из красного песчаника возвышался на пятнадцать метров над вельдом. Джунгли примыкали к поляне в форме полумесяца на юге, окружая лагерь в пределах этого «отпечатка».
Полдня это место находилось в тени, что было очень ценно в разгар лета к югу от Сахары. По ночам близость джунглей превращала его в источник жутких звуков: похрюкивания карликовых кабанов, шелестящего скольжения скальных питонов, иногда – визга леопарда.
Каждый день бесстрашная сестра Редьярда водила его под сень леса исследовать свисающие лианы, переплетенные корни баобабов и акаций.
– Если папа добьется своего, вся эта красота исчезнет, – твердила ему Элизабет.
Время от времени земля дрожала – знак того, что команда их отца углубилась еще на сто метров в землю с помощью буровой установки и динамита для разрыхления грунта.
Один из этих взрывов привел к образованию разлома в месте, которое эксперты позже назовут крупнейшей известной колонией муравьев в южном полушарии. Она находилась там десятилетиями, занимая подземное хранилище длиной с дюжину футбольных полей, с огромным колоколообразным куполом, который покоился под холмами.
Когда их жилище было разрушено, плотоядные муравьи-сафари хлынули из земли – бесчисленное количество, в общей сложности превосходящее всех людей, животных, беспозвоночных и рыб на планете Земля. Муравьи живой волной перелетали через полог джунглей.
Редьярд и Элизабет были в бараке одни, когда семейство горных козлов перепрыгнуло через стену из фикусов-душителей, срубленных, чтобы освободить место для лагеря. Животные бешено скакали, не обращая внимания ни на Редьярда, ни на его сестру. Они снова приблизились к джунглям… но шарахнулись в сторону, топоча копытами, как крупный рогатый скот, запертый в горящем сарае.
– Что-то не так, – пробормотала Элизабет.
Пробираясь к утесам, козел-самец и козленок последовали за самкой; их копыта находили самые узкие выступы, животные взбирались по почти отвесной поверхности таким жутким образом, что казалось, будто они парят в воздухе. Добравшись до вершины, малыш обернулся, посмотрел вниз на Редьярда и его сестру, сухо фыркнул – «жаль, что вам не повезло» – и исчез.
Их отец и его команда были в нескольких километрах отсюда, на разведке. Элизабет решительно направилась к единственному транспортному средству в лагере – джипу «Виллис».
Тем временем из джунглей донесся необъяснимый звук – шелест тысяч шелковых простыней, трущихся друг о друга.
– Я заведу джип! – крикнула Элизабет брату. – И мы свалим отсюда.
Именно Карл Лейнинген научил Элизабет водить машину. Редьярд наблюдал, как она неуклюже объезжала лагерь с работником их отца, управляясь с рычагом переключения передач с набалдашником из тикового дерева.
Элизабет повернула ключ зажигания в «Виллисе», но мотор отказывался заводиться. Должно быть, из-за того, что сестра отчаянно давила на педаль газа, двигатель заклинило.
Редьярд заметил, как что-то движется в тени свисающей листвы джунглей. По земле стелились пульсирующие нити, похожие на волокна или оживший плющ.
– Иди сюда, Руди! – Элизабет поворачивала ключ снова и снова. – Я вот-вот его заведу.
Он подбежал и скользнул на пассажирское сиденье. От его сестры исходил кислый и одновременно электрический запах – или же так пахло из джунглей?
– Давай, – сказала она. – Давай же, тупой ты кусок металлолома.
Нити утолщались на иссушенной земле, разделяясь и разветвляясь. Редьярд узнал отдельные звенья этих огромных цепей. Он видел их раньше, как и все остальные в лагере. Но никогда они не были такими большими, быстрыми и целеустремленными.
Муравьи.
Шелест становился громче – холодный, звенящий голос, доносящийся из листвы.
– Забудь о джипе. Нам нужно бежать! – сказал Редьярд. Элизабет, казалось, не слышала; она оскалилась в улыбке, полной ужаса.
Из джунглей хлынули муравьи, способные посоперничать в количестве с песчинками в Калахари, – Редьярд даже не думал, что в мире может существовать столько муравьев. Они окутывали ландшафт огромным ползучим ковром – у муравьев были крошечные ножки, но они быстро передвигались всей группой; в мгновение ока их колония распространилась от утеса к утесу, завладев территорией лагеря. Муравьи заполонили вырубленные пни, отмечавшие границу джунглей. Перекрыли похожую на кость полосу дороги – единственный шанс на спасение!
– Давай, давай…
Двигатель джипа кашлянул, заурчал, а затем заработал с глухим рокотом. Элизабет разразилась неудержимым смехом и переключила рычаг на первую передачу.
– Мы уезжаем отсюда, держись!
Дорога была неразличима под муравьями; существа, жилистые и черновато-коричневые, продвигались вперед, вздымаясь и спадая приливной волной, которая местами достигала полутора метров в толщину.
Взвинченная адреналином, Элизабет слишком сильно нажала на педаль газа; джип промчался через лагерь и врезался в наступающих муравьев боком. Они налетели на решетку радиатора, и общий вес их тел замедлил движение джипа, как будто он врезался в сугроб. Муравьи шуршали под шинами с безумным звуком лопающихся кукурузных зерен. Шины джипа взвизгнули, и насекомые взметнулись бешеным коричневым веером; они разлетелись по капоту, перемахнули через ветровое стекло и посыпались Редьярду на колени, на руки, на лицо.
Внезапно они облепили его со всех сторон, защекотали лапками и усиками, прежде чем началась боль, и, о боже, какая боль! Редьярду казалось, что его протыкают иголками, что ему делают все известные человеку прививки – от свинки, краснухи, обычного гриппа, малярии – на каждый сантиметр обнаженной кожи в одной мучительной дозировке. Муравьи заползали ему под рубашку и шорты, цеплялись за шерстяные носки и кусали, кусали, бездумно кусали…
Руки Элизабет соскользнули с руля. Джип накренился и врезался в пень, погребенный под шевелящимся муравейником. Столкновение отбросило их к молочно-матовому лобовому стеклу, которое треснуло от удара их черепов.
Боль мгновенно привела Редьярда в чувство. Он заморгал, глядя на муравьев, облепивших джип и поднимавшихся из-под колес. Они яростно шипели на шинах и теперь заползали внутрь, точно так же, как если бы джип влетел в реку и стал постепенно заполняться водой.
Элизабет обмякла за рулем, ее голова безвольно повисла. Муравьи были повсюду, везде, в мире больше ничего не было, кроме муравьев, и кожа Редьярда горела, а его предплечья были почти невидимы под темным блестящим слоем насекомых.
– Элизабет!
Она резко открыла глаза, когда муравьи заползли ей на шею, вгрызаясь в нее на ходу; руки Элизабет превратились в окровавленные палки, и Редьярд знал, что она никогда больше не сможет ими пользоваться. Впрочем, их отец был богат, очень богат, и они могли позволить себе чудесные протезы…
Он попытался поднять сестру, но не успел потянуть, как она вскрикнула. Редьярд увидел – хотя было трудно что-либо различить среди муравьиной гущи, – что ее нога застряла под педалью тормоза под опасным углом.
Элизабет застонала, когда муравьи заползли по ее губам в рот, и прикусила их. Кровь потекла по подбородку.
К заднему сиденью «Виллиса» была привязана канистра с бензином. Онемевшими руками Руди отвязал ее и отвинтил крышку.
Он облил себя бензином. Жирная масса прилипла к комбинезону, одуряющая вонь почти лишала сознания, но муравьям это не нравилось еще больше, и они попадали с его рук, ног и лица.
Когда Редьярд повернулся к сестре, муравьи уже покрыли ее полностью. Элизабет лежала бесформенной кучей на водительском сиденье.
Перед его мысленным взором возник образ, отвратительная аналогия. Когда его отец устраивал вечеринки, горничные складывали верхнюю одежду гостей в свободной спальне. Вот как выглядела Элизабет. Дрожащая груда коричневых пальто.
Заорав, вдыхая пары бензина, Редьярд сунул руку прямо в муравьев. И схватил что-то, на ощупь похожее на его сестру, только твердое там, где должно было быть мягким, маслянистое, липкое, как автокамера, раздутая до предельного напряжения.
О боже, нет, пожалуйста, Элизабет, не бросай меня, ты не можешь умереть вот так…
В свои последние минуты его сестра словно собрала все силы юности, чтобы в последний раз проявить непокорность в одном достаточно бесполезном жесте. Она встала. Должно быть, на одной ноге – на самом деле невозможно было сказать наверняка, потому что муравьи поднялись вместе с ней, упорно не отпуская. Покрытая этим удушающим слоем насекомых, Элизабет вслепую взобралась на джип, перевалившись через складное ветровое стекло на капот.
Затем каким-то чудом, всего на несколько секунд, она стряхнула с себя муравьев.
Проведя обеими руками по бедрам, она соскребла десятки тысяч этих грызущих, пожирающих тварей, как будто стряхивала снег с штанов. Она проделала то же самое со своими руками – Редьярд никогда не забудет, какие они были красные, эти куски мяса с содранной кожей. Наконец, Элизабет попыталась убрать с головы столько муравьев, сколько смогла, и, когда ей это удалось, ее глаза встретились с глазами Руди. Возможно, она даже улыбалась.
Затем муравьи опутали ее одним резким движением. Выглядело это так, словно тело Элизабет оплетали заостренные, изогнутые провода. Ее грудь вздымалась в последнем вдохе, пока муравьи наряжали ее в колючее одеяние. Миллиарды прыгали на джип: «Виллис» выглядел каким-то прожаренным во фритюре, покрытым хрустящим, пенящимся коричневым слоем.
Элизабет вскинула руки, будто восклицая: «Аллилуйя!» Муравьи заползли выше кончиков пальцев, цепляясь друг за друга, как бусины на нитке, пока пальцы не стали похожи на сосульки, гнущиеся, прежде чем сломаться, а муравьи отрывались друг от друга и падали обратно в поток.
Когда у Элизабет лопнула сонная артерия, это выглядело так, словно в рое открыли небольшой пожарный кран. Муравьи разлетались в брызгах крови, сверкая как шрапнель.
Шок от осознания того, что сестра мертва – и, возможно, это к лучшему, – заставил Редьярда потерять равновесие. Его пятки ударились о заднюю дверцу джипа, и он опрокинулся назад, размахивая руками, и плюхнулся в бешеную реку муравьев.
Это было не похоже ни на что из того, что он когда-либо испытывал. Ближе всего к этому было бы падение в кипящую воду. Издаваемый насекомыми звук напоминал бесконечный треск рвущегося шелка – и будет эхом отдаваться в памяти Редьярда до конца его жизни. На краткий миг рой принял его; воздух и солнечный свет исчезли под движущимся, ищущим, плотоядным потоком их тел, и Редьярд ощутил в глубине души момент гармонии: его более развитый мозг слился с примитивным коллективным разумом существ, с которыми он на короткое время стал единым целым.
С глухим стоном Редьярд приподнялся. Выбравшись из муравьиного потока, он застыл в этой кишащей массе, которая теперь доходила до колен. Его мутило от потери крови, паров бензина и гнилостного смрада муравьев.
Бензин все еще действовал; муравьи облепили Редьярда целиком, но одним слоем, и это было почти безболезненно. Или, может, к тому времени он уже утратил способность чувствовать боль?
Редьярд пробирался, пошатываясь, сквозь стремительный поток, пока не достиг его края. Спотыкаясь, уходя от надвигающегося роя, хлюпая окровавленными ботинками, он засунул пальцы в уши. Маленькие тельца лопались и хрустели, трупы вдавливались в барабанные перепонки. В последний раз, когда он увидел свою сестру, она сдулась, как маскот на параде с прорезью в нейлоне… Ее ноги соприкоснулись с джипом, став его частью, затем грудь и руки… Голова показалась в облаке муравьев – только голова, – с рыжими волосами, пылающими, словно солнце прожигало их насквозь, и глазницами, заполненными извивающейся тьмой…
Редьярд отступил в тень, отбрасываемую утесами. Он не мог карабкаться по ним, как это делали горные козлы; он бы взобрался метра на три, прежде чем потерял бы равновесие и беспомощно рухнул в море муравьев. И это если они не стали бы гнаться за ним по утесу – тогда бы его съели еще быстрее.
Муравьи собирались сожрать его так же, как Элизабет… Или же… От этой мысли у Редьярда зародился новый страх. Страх того, что его разорвут на кусочки и отнесут обратно в муравейник, любовно баюкая в своих мандибулах; что его останки сложат в кладку рядом с квинтиллионами фасолевидных яйцеклеток – мешочков, которые, лопаясь, будут извергать извивающихся личинок, чтобы уже они могли съесть эти маленькие кусочки Редьярда таким способом, какой он и вообразить себе не мог.
Воя, он потащился к единственному спасительному месту, которое только можно было найти.
Редьярд Крейт – ныне пятидесятипятилетний мужчина, которого отделяли десятилетия от того солнечного дня, – сидел в своем личном самолете Falcon 6X, когда тот пронзил гряду облаков, устремив нос вниз. Вскоре шины коснулись взлетно-посадочной полосы, которая в лучах утреннего солнца сияла белизной, как кость. Дверь кабины открылась. Лестница опустилась.
Выходя из самолета, Редьярд увидел, как двое носильщиков из аэропорта достали черный чемодан из багажного отделения. Они погрузили его на моторизованный транспортер, который курсировал между реактивным самолетом и ожидавшим его вертолетом.
На Редьярде были коричневые брюки и сапоги, куртка из промасленной оленьей кожи и ремень с пряжкой, сверкавшей на солнце. Загар придавал ему вид владельца ранчо, а не ковбоя с пышными усами.
В левой руке он держал тонкий портфель. На востоке над горизонтом возвышался шпиль Си-Эн-Тауэр, окруженный сверкающими высотками центра Торонто.
Двое мужчин ждали Редьярда в кабине вертолета. Первый, Рой, был высоким и широкоплечим. На нем были выцветшие брюки-чинос и легкая куртка поверх оливковой футболки с V-образным вырезом. На втором, Джеймсоне, не было лабораторного халата, но выглядел он как кто-то, кто обычно его носит: худощавая фигура, овальные очки, пальцы, нервно постукивающие по бокам.
– Это…? – спросил Джеймсон, кивнув на чемодан, который носильщики теперь укладывали в грузовой отсек вертолета.
– Именно! – перекрикивая шум лопастей, крикнул Редьярд.
Лицо Джеймсона вытянулось, но он ничего не сказал.
Редьярд был знаком жителям Кремниевой долины, но не так хорошо, как Цукерберг или Маск. Он придерживался почти бесконфликтного способа ориентироваться в мире. Бывший конкурент по бизнесу однажды сказал: «Видеть, как Крейт входит в зал заседаний, – все равно что наблюдать, как плавник акулы рассекает воду».
В топе журнала Forbes он замыкал первую десятку, но эта паршивая газетенка не знала и о трети его состояния. Редьярд был владельцем SysWell Dynamics, многонациональной корпорации со связями в фармацевтике, телекоммуникациях, технологиях беспроводной связи, сельском хозяйстве и радиовещании. Он считал, что корпоративные организации должны быть анонимными. Спрут должен быть недосягаем для широкой публики. Название компании было выбрано с особой тщательностью. Что же значит SysWell Dynamics? О, ничего особенного. Чепуха. Не обращайте внимания.
Как только Редьярд, Джеймсон и Рой пристегнулись ремнями безопасности – Редьярд зажал портфель между ног, – двери вертолета захлопнулись. Вертолет поднялся в воздух. Мужчины надели наушники, пролетая над небоскребами в центре города, над озером Онтарио, в котором отражалось бледно-золотое солнце.
– Я хочу, чтобы вы знали, что я не сержусь, – сказал Редьярд Джеймсону, и это была чудовищная ложь. На самом деле он прямо-таки кипел от ярости. – Я смирился с тем фактом, что мне придется вас подстраховывать.
Джеймсон работал над проектом «Афина» с самого начала, еще до того, как были отобраны первые образцы. Редьярд допускал, что Джеймсона к концу дня уже не станет. Впрочем, исходя из опыта, он мог с уверенностью сказать: смерть Джеймсона была неминуема. Все они могли погибнуть, даже сам Редьярд, хотя лично он надеялся на лучший исход. Он несколько раз обманывал смерть – и не каждый раз так напрямую, как в джунглях. Но так или иначе смерть забирает всех, и никогда не знаешь, когда настанет твой черед.
Он повернулся к Джеймсону:
– У нас есть какие-нибудь предположения о местонахождении объекта?
– Скорее всего, она не покинула прежнее место обитания. Но она…
– Я не думаю, что нам следует использовать эти термины. Гендерно-специфичные. Он. Она. – Он поджал губы.
Воцарилось напряженное молчание. Затем Джеймсон поправился:
– Оно все еще на свободе.
Шестой объект исчез некоторое время назад. Редьярду разбивала сердце мысль, что тот мог отправиться умирать в какое-нибудь темное и тихое место, ничем не отличаясь от больной собаки, забившейся под крыльцо. Его останки могли быть найдены в один прекрасный день охотником или детьми, игравшими там, где им не положено. Редьярд мог узнать об этой находке, но какую ценность она представляла бы тогда? Тем не менее он никогда не терял надежды, что его самый интригующий объект появится вновь.
И судя по всему, Шестой объект успешно вернулся в общественную жизнь.
– А как насчет Наблюдателя? – спросил Редьярд.
– Как и раньше, объект не вступал с ней в контакт.
– А как насчет лучш… – На секунду Редьярду показалось, что у него случился инсульт. – …«лп»? Дети сейчас действительно так друг друга называют? В общем, где сейчас «лп» объекта?
– Она ни с кем не контактировала уже несколько недель. Мы можем послать кого-нибудь еще раз проверить.
– Сделайте это немедленно. Не спускайте с нее глаз.
Редьярд с большим удовольствием ударил бы Джеймсона прямо сейчас, хотя бы для того, чтобы поразвлечься. Ох уж этот Джеймсон с его восковым лицом без подбородка.
Вместо этого Редьярд закрыл глаза. Он представил сестру – как и всегда в подобные моменты.
Их отец скрыл официальное заключение о ее смерти. Для остального мира она умерла от неизлечимой лихорадки в чужой стране. Это было самое доброе, что он когда-либо делал для дочери. Правда о смерти Элизабет, ее абсолютная абсурдность, была способна сделать из девочки уродливое подобие знаменитости.
Теперь Редьярд видел Элизабет, изящно застывшую в возрасте шестнадцати лет. Иногда он представлял ее лицо в лунном свете, падающем сквозь окошки барака. Иногда – в хлорофилльно-зеленом свете, который разливался под пологом джунглей.
Но чаще всего – как раз перед тем, как муравьи кишмя закишели на ней.
В этот момент его сложные, невыразимые чувства к сестре, которые бурлили в его подсознании, как вода, медленно стекающая по водосливу, – обострились до предела.
Глаза Элизабет, сияющие абсолютной белизной. Глаза, которые продолжали смотреть – вызывающе, хотя и с ужасом – на то, как муравьи обживали их.
С тех пор Редьярд жил именно там, во взгляде своей сестры и муравьях – одно сливалось с другим, как устье реки, впадающее в океан.
В тот давний сокрушительный момент Редьярд Крейт осознал цель своей жизни.
Он был достаточно умен, чтобы понять, что это неправильно. И достаточно проницателен, чтобы понять, что пережитое привело его к значительной психической нестабильности. Черт возьми, он, быть может, и вовсе сошел с ума! Но кому не плевать? Из всех преимуществ, которые дает непристойное богатство, лучшим было то, что люди относились к тебе как к малышу, ковыляющему с кучей дерьма в подгузнике: все приветливо улыбались и затыкали носы, пока им за это платят.