Картинка на видео дрожала, теряя четкость. Звук то появлялся, то пропадал. Сначала камера смотрела в пол, где на плитке темнели брызги и подтеки крови. Затем изображение выровнялось, и на экране появились два молодых человека. Они стояли над телом, лежащим на спине в луже крови. Один из них прижимал телефон к уху:

– Да, в университете… Нет, нет, он точно мертв… Здесь все залито кровью…

Второй в это время лихорадочно фотографировал все вокруг.

Человек, снимавший видео, всхлипнул и нервно захихикал.

– Просто поверить не могу, ребята… Не могу поверить…

Камера приблизилась к телу. Глаза у мертвого были открыты – стеклянные, пустые. Челюсть неестественно отвисла. На груди зияли ножевые раны, образуя меж ребер воронку. Лицо, покрытое синяками, опухло, а на руках темнели глубокие порезы – словно нападавший в припадке животной ярости бил ножом вслепую.

Видео резко оборвалось. Я поспешно выключила экран, чтобы проходящие мимо студенты не заметили, на что я так внимательно смотрю. Теперь понятно, почему Калгари-холл оцепили лентой. Странно, что не закрыли весь университет – особенно если вспомнить, что убийцу до сих пор не поймали.

Человек, сотворивший все это, где-то здесь, в Абелуме.

Может, поэтому Леон так разозлился, увидев меня на дороге одну. По городу бродит преступник, который, возможно, ищет новую жертву, а я, как последняя дура, преподношу себя на блюдечке.

Я так и не выяснила, откуда Леон знает мой адрес, – и это пугало до чертиков. С другой стороны, домов в тех краях немного. Не нужно быть гением, чтобы понять, куда я иду.

Вспомнив, как меня напугала жуткая инсталляция, я хихикнула. Надо же было так себя накрутить… Дома щеки горели от смущения за свою реакцию – а еще от жара, который оставил Леон.

Кажется, я теряю хватку – не припомню, когда в последний раз испытывала подобный страх. А значит, настало время себя проверить!

Я решила снять расследование в церкви святого Фаддея – мне срочно нужен свежий цепляющий контент. Качественный, пусть и не совсем подлинный.

У меня возникли кое-какие задумки, которые вряд ли можно назвать честными.

Но если по-другому продвинуть блог не получается, я проглочу гордость и сделаю все, что требуется.

В субботу я собрала рюкзак со всем необходимым, положив туда электромагнитный детектор, диктофон для записи голосовых феноменов, камеру, нож для самозащиты и еду на полдня. Добавила запасные батарейки, маленькую аптечку и свое секретное оружие – гримуар. Для хорошего спектакля нужен правильный реквизит.

Я постаралась изучить книгу, особенно ритуал призыва, но онлайн-переводчик оказался никудышным помощником. С трудом, по обрывкам фраз, удалось состряпать что-то более-менее правдоподобное. Текст призыва, символы, которые я нарисую мелом на полу, и горящие свечи должны будут смотреться в кадре жутко и выразительно.

Я решила устроить фиктивный вызов демона. Чистой воды кликбейт, но просмотры на канале сами не появятся – их надо зарабатывать.

Обычно я старалась проводить расследования со всем уважением и серьезностью. Если в мире и правда обитают души умерших, не хотелось бы оскорблять их или злить. Но возможно, пародия на магический ритуал позволит привлечь новых подписчиков.

Я не верила, что у меня и впрямь что-то выйдет. Наспех слепленный ритуал из гримуара получился столь корявым, что любой дух, увидев мои потуги, наверняка лишь раздраженно вздохнет. Однако для подстраховки лучше опустить ключевой момент, описанный в книге: я не буду проливать кровь ради завершения призыва. Хотя порез на руке и разбрызганные по полу алые капли смотрелись бы очень зрелищно… И все-таки вызывать настоящего демона мне точно не хотелось.

Заброшенная церковь находилась примерно в часе езды от города. На гугл-картах ее не было, поэтому я полагалась на инструкции с форума городских диггеров. Вскоре аккуратные магазинчики и уютные домики Абелума исчезли, уступив место сельским коттеджам; да и те, казалось, скоро утонут среди сосен, которые обвивали дома, словно затягивая их в живую клетку.

Над головой плыли облака, местами расступаясь, чтобы пропустить лучи солнца и кусочки голубого неба. Погода пока не испортилась, и я надеялась успеть до начала ливня. Прогулка под дождем меня совершенно не прельщала.

Я включила London After Midnight, прибавила громкость и допила вторую банку эспрессо. Волнение от предстоящей затеи будоражило сильнее, чем кофеин. Наверное, меня можно счесть безрассудной – никого не предупредив, еду одна в заброшку… Женщинам подобной самостоятельности не прощают. Но у меня есть нож, а в кармане лежит перцовый баллончик. Я не позволю всяким паникерам срывать мне планы.

Если признаться, я засомневалась лишь на секунду – когда вспомнила слова Леона той ночью: «Будь хорошей девочкой, Рэйлин. А не то придется тебя наказать».

Эту фразу я предпочла бы услышать в иных обстоятельствах – например в постели. Я не испугалась; скорее наоборот – испытала странное волнение от мысли, что визит в старую церковь наверняка покажется ему проступком, достойным кары.

Вот и пусть попробует меня наказать, если узнает, что я там была.

Дорога сузилась. Дома пропали, асфальт пошел выбоинами, а желтая разметка между полосами стерлась. Бухта, маячившая по правую руку, исчезла за деревьями. Музыка стихла – телефон потерял сигнал.

Следуя указаниям, я свернула на узкую грунтовую дорогу. По ней явно давно не ездили: земля заросла травой и почти исчезла под слоем гниющих листьев. По крыше автомобиля скребли ветки. На лобовое стекло упали первые капли дождя.

Дорога уперлась в металлическую решетку. На ней, криво вися на одной цепи, ржавела табличка «НЕ ВХОДИТЬ». Я остановила машину и заглушила двигатель. Согласно инструкции, дальше проехать не получится. Теперь предстояло минут двадцать идти через лес пешком.

Я собрала вещи, проверила, работает ли фонарик, и зашагала вперед. Тропинка среди деревьев оказалась узкой и вся заросла кустарником, но могло быть и хуже. Шумел ветер, опавшие иглы смягчали каждый шаг. Дождь еще не начался, но на лицо изредка падали холодные капли.

По пути я включила камеру, решив рассказать зрителям предысторию.

– В тысяча восемьсот девяносто девятом году сорок шахтеров спустились на самый нижний уровень знаменитых серебряных шахт Абелума. Две недели спустя на поверхность выбрались лишь трое.

Эту легенду мне рассказывали еще в начальной школе; ее знал каждый ребенок в городе. Давняя трагедия навсегда изменила город, положив конец местной горнодобывающей промышленности.

– В шахте произошел мощный обвал, нижние уровни затопило. Шахтеры оказались в ловушке. Они выживали как могли: сначала поедали тела мертвых, затем убивали и ели живых.

Я остановилась возле развилки. Нужно было идти направо. Тропа пойдет под уклон, и за крутым поворотом появится поляна с церковью.

Посреди развилки росло дерево. Из кучи веток и листьев возле корней торчал некий предмет. Я нагнулась и подняла старую деревянную табличку, изъеденную временем. Следы выцветшей краски все еще складывались в надпись: «Белые сосны, центральная шахта, 1 километр».

Я показала табличку камере.

– Через две недели спасателям удалось пробиться сквозь завал, прямо здесь, на этом самом месте. В живых остались только трое, включая владельца шахты, Морфуса Лихмана. Тела других так и не нашли.

Я направила камеру на тропу слева. Она почти полностью исчезла под травой, ветками и упавшими сучьями.

– После спасения выжившие шли этой дорогой. Очевидцы описывали их бодрыми, словно они вовсе не просидели полмесяца под землей. Видимо, жуткая трапеза давала им силы. Спасенные утверждали, что в шахте столкнулись с чем-то необычным…

Хотя указания предписывали идти вправо, я решила пройтись немного по левой тропе. С дерева свисал, покачиваясь на ветру, маленький пучок веток, связанных бечевкой. Я сняла его и поднесла к камере. Ветки были сплетены в кольцо, образуя хитрый узор из сучков, веревок и рыбьих костей.

Совсем как те странные безделушки, которые миссис Кэти обычно вешает на крыльцо своего дома.

– Даже сейчас в здешних местах ходят легенды, связанные с давней трагедией. Выжившие утверждали, будто видели в шахте чудовище: древнее божество, дремлющее в глубинах земли. Якобы оно проявило к ним милость и позволило выбраться на поверхность, а те взамен поклялись служить ему. Согласно преданиям, Морфус Лихман позднее выкупил церковь рядом с местом спасения и посвятил ее подземному божеству.

Довольная отснятым материалом, я выключила камеру и вернулась к развилке. Спустившись по правой тропе и обогнув поворот, замерла. Деревья расступились, и передо мной предстала церковь. Дыхание перехватило. Три величественных шпиля взмывали ввысь, почти сравнявшись с макушками сосен. Стены потемнели от времени, покрылись пятнами мха и плесени. Низкая каменная ограда осыпалась кучами в заросший дворик; крутая крыша с одной стороны заметно просела.

Я снова включила камеру, решив снимать молча: пусть картинка говорит сама за себя. Церковь оказалась гораздо внушительнее, чем я ожидала, – настоящий образец готической архитектуры, удивительно хорошо сохранившийся. Под центральным шпилем было огромное круглое окно, но грязь и копоть полностью скрыли узор витража.

Передние двери, покрытые облупившейся белой краской, были обмотаны цепью. Я обошла здание, разглядывая заколоченные окна и продолжая снимать. Вскоре заметила еще одну дверь; она оказалась открытой. Прежде запиравший ее замок болтался на цепи с перепиленными звеньями.

В интернете писали, что это и есть вход, но на всякий случай я вытащила перцовый баллончик. С оружием наготове, освещая путь вспышкой камеры, я толкнула дверь ногой. Старые петли издали жуткий скрип. Посыпалась пыль. Тени заплясали, желтый луч прорезал мрак, высвечивая внутреннее убранство церкви. Под просевшей крышей валялась груда обломков; сквозь щели в досках пробивался тусклый свет.

Вдоль прохода тянулись длинные ряды деревянных скамей. На полках за спинками лежали разбухшие от сырости молитвенники, покрытые плесенью. Воздух был густым, он давил на плечи безмолвной тяжестью. Я не ощущала ни озноба, ни странного покалывания – ничего, что могло бы намекнуть на присутствие сверхъестественного.

Церковь казалась мертвой. Ее пустота словно высасывала свет и энергию из окружающего мира, оставляя лишь затхлый воздух.

Однако возле алтаря кто-то соорудил подобие святилища. Осторожно переступая через обломки балок, я подошла ближе. Повсюду стояли белые свечи, окруженные лужицами застывшего воска. Рядом были разбросаны те же странные поделки из веток, рыбьих костей и бечевки.

Пыль на полу была стоптана, причем следы выглядели свежими. Я замерла, держа камеру и напряженно вглядываясь в отпечатки. Конечно, здесь могли бывать и другие авантюристы. Не я первая, не я последняя. Но столь явные свидетельства чьего-то присутствия вызывали тревогу.

Впрочем, я пришла сюда не просто так. У меня важное дело.

Я включила диктофон и начала бродить по церкви, направив камеру на себя и задавая в пустоту вопросы:

– Есть тут кто-нибудь? Как твое имя? Давно ты здесь?

Старое здание скрипело на ветру. Вдруг за алтарем раздался слабый шорох, заставив меня замолчать. Что это? Шепот? Ветер? Что-то упало? Или шаги? А может, стук?

Я привыкла ощущать странности в заброшенных местах, но, по мере того как медленно тянулись минуты, а тишина давила на плечи, мне все больше становилось не по себе. И дело вовсе не в холоде или внезапной тревоге – я вообще ничего не чувствовала. Пропало даже волнение от своей затеи и восхищение готической архитектурой. Осталась лишь тяжелая пустота, путающая мысли и отрезающая от реальности.

Не стоило, наверное, приходить сюда одной.

Пожалуй, пора заканчивать.

Осталось снять красивый финал. Я установила камеру на штатив и расчистила место среди свечей. Настало время снимать шок-контент с «вызовом демона».

Я нашла нужную страницу в гримуаре. На меня уставились золотые глаза демона. В тусклом свете они казались ярче прежнего, пронзая взглядом, полным молчаливого укора. Я замерла, коснувшись бумаги пальцами. Выражение лица у демона было грозным, мрачным… и до боли знакомым.

Белым мелком, купленным в ближайшем канцелярском, я очертила на старых досках два неровных круга. Мел скрипел, пугающе напоминая царапанье когтей. Масло я вылила в латунный стакан для коктейлей. Декорации готовы. Бип, бип, бип – моргал красный огонек камеры. Она неумолимо фиксировала каждое мое движение. Я зажгла свечи, и их мерцающий свет заплясал на страницах, озаряя портрет Убийцы. Золотые глаза смотрели на меня из темноты. По спине пробежал холодок.

Много лет я старалась избегать крайностей, проявляла уважение к сверхъестественным силам, никогда не использовала доски Уиджи и не пыталась распахнуть дверь на ту сторону. Любой уважающий себя охотник за привидениями покачал бы головой, назвав меня невежей.

– Ничего не случится, – тихо пробормотала я. Слова утонули в мертвой тишине церкви. – Давай, Рэй.

Текст был мешаниной из наспех переведенных фраз, но я решила говорить на английском, чтобы не сломать язык о латынь. Я боялась ошибиться в произношении и выставить себя полной идиоткой.

Еще можно было все отменить… Выключить камеру, выбросить черновики и уйти. Сохранить репутацию добросовестного охотника за паранормальным.

Но от хорошей репутации толку никакого.

Я поднесла листок ближе к свету, набрала в грудь побольше воздуха и начала читать:

– Силы Древнего Мира – пребудьте под моей левой стопой и в моей правой руке.

Голос дрогнул. Я понимала, что нужно справиться с волнением – каждая фраза должна звучать четко и уверенно, но слова казались пропитанными фальшью.

– Пусть Слава и Вечность коснутся плеч моих и проведут меня по Пути Победы.

Дождь усилился. Он барабанил по крыше, затекая сквозь дыры и собираясь в затхлые лужицы на покрытых плесенью досках. В воздухе висел тяжелый запах пыли и сырой глины.

– Да разверзнется земля! Великие Ангелы Вечности, даруйте защиту. Голоса Бесконечности, придайте сил.

Странное онемение отступило. Кончики пальцев начало покалывать, в животе поселился холодный ком. Глаза с иллюстрации неотрывно смотрели на меня.

Смотрели.

И ждали.

– Дарованной мне силой велю!

Я старалась говорить властно. Мелком начертила в центре круга, рядом с чашей с маслом, последний символ – скорее всего, имя демона.

– Явись передо мной во плоти и крови!

Я обвела символ несколько раз, утолщая линии и вдавливая мел в трещины.

– Явись без злого умысла, не желая причинить вред призвавшему тебя. Явись покорным слугой и… черт!..

Мелок треснул. Я с силой ударилась пальцами о деревянный пол, проехавшись костяшками по грубой доске, и содрала с них кожу.

Поморщившись от боли, я подняла руку, рассматривая ранки в свете камеры. На костяшках выступила кровь; несколько капель сорвалось и упало в центр круга. Черт… Пол здесь явно не стерилен. Я вскочила, потянувшись к рюкзаку. В аптечке есть спиртовая салфетка и…

Глаза распахнулись сами собой. Воздух застрял в горле.

Кровь медленно испарялась.

Я в изумлении уставилась на пол, не веря глазам. Должно же быть разумное объяснение. Кровь горячая, доски холодные – ну конечно, она испаряется. Но если бы только это… Капли густели, дрожали и ползли друг к другу. Они стекались к символам в центре круга, впитывались в линии и окрашивали их алым.

Нет… нет, нет, нет, этого не может быть!

Красный мел начал таять, растекаясь словно густой воск. Вязкая жидкость залила круг, остановившись точно на границе начерченной линии. Пар потемнел, превращаясь в плотный черный дым, пахнущий углем.

У меня скакнуло сердце. Судорожно натянув рюкзак на плечи, я застыла возле камеры. Она по-прежнему работала. Я все записала… Получила доказательство, которое так отчаянно искала.

Что, черт возьми, я наделала?..

Камера замерцала вспышкой. Церковь издала протяжный, скрипучий стон, будто ее сдавливала невидимая сила. Адреналин захлестнул меня, в ухо словно крикнули: беги! Первобытный инстинкт взвыл: опасность, опасность, опасность! В темноте хищник, страшный лютый зверь! Сердце колотилось как безумное, ноги дрожали.

Вспышка камеры с хрустом разлетелась вдребезги. В тусклом рыжем свете дым закружился, собираясь воедино. Он потянулся вверх, складываясь в подобие человеческого силуэта.

Тот открыл глаза – и они вспыхнули золотом.