Шаги Глории затихли не сразу. Они удалялись рывками, словно она пыталась втоптать в паркет своё унижение, и каждый удар каблука отдавался у меня где-то под ребрами, там, где недавно пульсировала магия кристаллов.

Потом хлопнула входная дверь. Звук был глухим, тяжелым, отрезавшим этот дом от остального мира.

Тишина наступила не мгновенно. Сначала я слышала, как управляющий бормочет что-то неразборчивое слугам в холле.

Потом заскрипели колеса экипажа по гравию — медленно, тяжело, будто лошади тоже чувствовали напряжение хозяйки. И только когда звук колес растворился в шуме дождя за окном, дом действительно замер.

Мелли всё ещё сидела на краю кровати. Её пальцы, обмотанные белыми бинтами, лежали поверх моей ладони. Она давно перестала сжимать их, просто забыла убрать руку. Её дыхание было тихим, прерывистым.

— Она уехала, — прошептала горничная. Не вопрос. Констатация факта, который мы обе знали, но боялись признать.

Я смотрела на щель под дверью. Полоска света из коридора казалась теперь единственной связью с реальностью, где люди ходят, говорят, выбирают.

Почему он молчал?

Вопрос висел в воздухе, липкий и неприятный. Я знала, что герцог вышел вслед за Глорией. Знала, что они говорили. Слышала каждое слово, каждое обвинение, каждую угрозу. Но финал остался за кадром.

Он отказал ей? Или попросил время? А может, просто позволил уйти, потому что устал торговаться?

Мне было тошно от собственной зависимости. От того, что моё будущее, моя надежда на свободу, на нормальную жизнь сейчас зависели от решения мужчины, который стоял в коридоре и решал, стоит ли ему терять «выгодную партию» ради «обузы».

— Госпожа, молоко, — тихо напомнила Мелли, кивая на столик. Чашка уже покрылась молочной пленкой. — Остынет совсем.

— Позже.

— Магистр Вейрен сказал, что теплое молоко поможет закрепить эффект процедуры. Оно успокаивает нервы.

— Мои нервы сейчас не нуждаются в успокоении, Мелли. Им нужен ответ.

Дверь открылась.

Мелли вздрогнула и резко выпрямилась, словно её ударили током.

Герцог вошел в комнату и мягко, почти бесшумно прикрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал слишком громко для этой тишины.

Он выглядел так же безупречно, как и час назад. Темный сюртук, идеально сидящий на широких плечах, ни единой складки на брюках, волосы уложены с той самой педантичной аккуратностью, которая раздражала меня больше, чем его холодность.

Но воздух вокруг него изменился.

Обычно Эдельгейм входил в помещение, заполняя его собой, вытесняя кислород, заставляя всех вокруг чувствовать себя мелкими и незначительными. Сейчас он нес в себе тяжесть. Не физическую. Эмоциональную. Он шел медленно, словно каждый шаг требовал усилий.

Он остановился у двери. Не посмотрел на меня. Его взгляд упал на ковер, потом он поднял его на потолок, на узор из переплетенных ветвей, который я разглядывала последние полчаса.

В его бирюзовых глазах не было привычного льда. Там плескалась тьма. Густая, непроглядная ярость, которую он сдерживал с трудом. Мелли инстинктивно попятилась к стене, прижавшись спиной к шкафу.

Я ждала приказа. Ждала, что он велит горничной выйти, чтобы мы могли поговорить наедине, как равные. Как хищник и хищник. Как муж и жена, пусть и фиктивные.

Но он молчал.

Мелли перевела взгляд на меня. В её глазах читался немой вопрос: «Оставить?»

Мне не хотелось оставаться с ним одной. После всего, что я услышала в коридоре, после признаний в том, что он «желает» другую, мне казалось, что любое его слово ранит меня. Но и прятаться за спиной служанки было ниже моего достоинства.

Я едва заметно кивнула.

Мелли поджала губы, понимая, что это решение далось мне нелегко.

— Я буду в соседней комнате, госпожа, — произнесла она чуть громче обычного, адресуя слова скорее герцогу, чем мне. — Если понадобится помощь…

Эдельгейм даже не повернул головы. Его профиль оставался неподвижным.

Мелли забрала со столика чашку с молоком. Фарфор тихо звякнул о блюдце. Она вышла, стараясь не смотреть на нас, и оставила дверь слегка приоткрытой. Узкая полоска света из коридора стала шире, но тепла от неё не исходило.

Мы остались одни.

Я лежала, окруженная подушками, чувствуя себя хрупкой статуэткой, которую только что попытались разбить, но удержали чудом. Он стоял у двери, живой, сильный, целый.

Расстояние между нами составляло всего несколько шагов. Но оно казалось непреодолимой пропастью.

Эдельгейм наконец двинулся. Но не ко мне.

Он подошел к креслу у камина и опустился в него. Движение было тяжелым, лишенным его обычной грации. Он откинулся на спинку, запрокинул голову и закрыл глаза. Ладонь легла на лицо, закрывая глаза, но я видела, как напряглись мышцы шеи, как вздулась вена на виске.

Я никогда не видела его таким.

Не холодным, расчетливым драконом. Не высокомерным аристократом.

Уставшим человеком.

И от этого осознания внутри поднялась волна странного, болезненного удовлетворения. Ему тоже было плохо. Его выбор тоже имел цену.

— Надеюсь, вы довольны, — наконец произнес он.

Голос прозвучал тихо, без привычной язвительности. Просто констатация.