— Ничего. Просто хорошо, что врач наконец объяснит тебе, для чего нужна еда и вода. Раньше ты считала, что раз у меня не ходят ноги, кормить и менять простыню подо мной вовсе не обязательно.

Её губы побелели. На мгновение мне показалось, что она снова что-нибудь швырнёт. Но второго стакана рядом не было, а разбить кувшин перед приездом магистра она не решилась.

— Мелли, — процедила мама, отворачиваясь к окну. — Делай, что тебе велели. И не смей сгибать ей спину!

Следующие полчаса комната гудела, как потревоженный улей. Меня обтерли, намазали кремом. И я впервые чувствовала себя почти чистой. Мелли бережно поменяла на мне рубашку.

Потом горничная принесла чистую простыню. Объяснять маме, что меня нельзя просто поднять за плечи и выдернуть из-под меня грязное бельё, пришлось дважды. Пришлось осторожно поворачивать меня сначала на один бок, потом на другой, подкладывая ткань.

Даже с обезболивающим, которое Мелли успела дать мне заранее, каждое движение отзывалось в позвоночнике тупой, горячей болью. Словно кто-то медленно водил раскалённым железом по нервным окончаниям. Я вцепилась пальцами в запястье Мелли и старалась не стонать, кусая внутреннюю сторону щеки до вкуса железа.

— Тише, госпожа, — шептала она, её слёзы капали мне на плечо. — Сейчас. Ещё немного. Я держу вас. Я здесь.

Мама стояла в изголовье и командовала, словно мы переставляли мебель:

— Не тяни простыню так медленно! Она же мнётся! Поправь складку!

— Я стараюсь не причинить госпоже боль, — сквозь зубы цедила Мелли. — Мне плевать на складки! Главное, чтобы ей удобно было!

— Ей всё причиняет боль! — раздраженно заявила мама. — Если теперь из-за каждого её вздоха ничего не делать, она так и пролежит здесь до старости!

Я стиснула зубы так сильно, что заболели скулы.

Старая простыня наконец исчезла. Подо мной расправили свежую, пахнущую лавандой и немного затхлым шкафом.

Потом мама велела принести три пуховые подушки.

— Одной достаточно, — тихо сказала Мелли.

— На одной она выглядит как заморённая собака.

— Мне больно лежать высоко, — произнесла я, закрывая глаза. — Грудную клетку давит. К тому же наволочки с кружевом. Оно больно трёт спину.

Мама недовольно вздохнула, издав звук, похожий на шипение змеи.

— Хорошо. Две. Но вторую поставь рядом, чтобы было видно. Чтобы создавался объём.

— Чтобы кому было видно?

— Флорис, помолчи. Ты портишь мне нервы. Я и так из-за тебя на взводе!