Боль кольнула неожиданно. Глупо. Я ведь сама только что сказала, что не хочу мешать его счастливой жизни.

— Прекрасно, — произнесла я, и в моем голосе прозвучал вызов. — Тогда и моя личная жизнь не будет касаться вас.

Он усмехнулся.

— В течение года вы будете моей женой. Полагаю, с вашей личной жизнью можно повременить.

— Почему с вашей нельзя? — удивилась я.

Усмешка исчезла.

Мелли переводила взгляд с него на меня, словно наблюдала за поединком.

— Потому что это не предмет нашего соглашения, — отрезал он.

— Тогда станет предметом. Либо мы оба свободны, либо оба соблюдаем верность этому фиктивному браку. Либо брака не будет! Все просто.

Его глаза стали холоднее, но он не ответил сразу.

Воздух между нами наэлектризовался. Я видела, как пульсировала жилка на его шее. Одна мысль, что его «фиктивная» жена смеет выдвигать условия его личному времени, была для него дикой.

— Хорошо. Я смотрю, вы умеете торговаться, бескорыстная мисс Моллард! Давайте внесем этот пункт. В течение года, — произнес он сквозь зубы, — ни одна из сторон не вступает в публичные связи, способные бросить тень на репутацию дома Эдельгейм.

— Публичные? Я не ослышалась? — спросила я. — Ну хорошо. Если мне вдруг приспичит завести любовника, я сделаю это тихо. Так, чтобы ни одна живая душа об этом не узнала. Такой вариант меня тоже устраивает.

— Нет! — произнес герцог. — Никаких любовников.

— Ах, вы мне уже начинаете запрещать? — спросила я с усмешкой. — Я считаю, что договор есть договор. И обе стороны должны быть равны. Я отмываю вашу репутацию. Вы помогаете мне встать на ноги.

Герцог смотрел на меня. Я на него.

— Ладно, если ваши любовницы вам так дороги, то не стану вас задерживать. Вы смело можете уйти. Цветочная лавка есть за углом. Там продаются очень красивые букеты. Думаю, что ваши женщины будут от них в восторге!

Секунда. Вторая.

Тишина все еще висела между нами, словно пелена. Я была уверена, что он встанет и выйдет. И даже мысленно представила, как он встает и уходит.

— Хорошо. Я принимаю ваши условия. Ни одна из сторон до официального расторжения брака не вступает в любовную или интимную связь с третьими лицами — ни публично, ни тайно, — произнес герцог так, словно каждое слово давалось ему с трудом.

— О, благодарю! — вздохнула я. — Я очень рада.

— Рад это слышать. — Он выпрямился, застегивая манжету рубашки. — Свадьба через две недели. Как раз успеют сшить платье, которое скроет… последствия вашей неподвижности.

Две недели. В кресле. Перед всем городом. Позор, который выжжет меня дотла.

— Я не смогу пройти к алтарю.

Его лицо осталось бесстрастным.

— Вас понесут. На руках. Или в паланкине. Как пожелаете.

— Весь город будет смотреть на калеку.

— Весь город уже смотрел на вас, истекающую кровью на мостовой, Флорис, — произнес он мое имя впервые за весь вечер. И от того, как оно прозвучало в его устах — низко, с шершавой хрипотцой — у меня по спине побежали мурашки. — Поверьте, живая невеста в кружевах вызовет куда меньше толков, чем труп спасительницы.

Спорить было не с чем. Логика хищника была безупречна.

Мы смотрели друг на друга. И в этой тишине, в этом взгляде было что-то, что я не могла назвать, но что ощущала всем телом — натянутую, вибрирующую нить, протянутую между нами, как между двумя людьми, которые только что поняли, что им придётся сосуществовать в одном пространстве, и ни один из них этому не рад.

Ещё несколько часов назад я была уверена, что скоро умру в этой комнате. Что моя жизнь закончится здесь, среди запаха старого белья, остывшего бульона и материнской ненависти.

Теперь мне предлагали год жизни.

Не счастливой. Не свободной. Но жизни. С врачами. С надеждой. С призрачной, мучительной возможностью однажды почувствовать под ногами пол.

Я посмотрела на осколки стакана на полу. На воду, медленно стекающую по стене, оставляющую тёмную дорожку на обоях. На Мелли, которая сложила ладони у груди и беззвучно, одними губами, повторяла: «Соглашайтесь».

— После свадьбы вы сразу начинаете лечение? — спросила я.