Я увидела, как в меня летит стакан с водой. Я инстинктивно дернула головой, и в спину вонзилась раскаленная игла боли.

А потом вскинула руку, хотя прекрасно понимала, что не успею закрыться.

Стакан, который прицельно летел в меня, вдруг дёрнулся в воздухе.

На одно короткое мгновение он будто наткнулся на невидимую преграду, изменил направление и резко ударил о стену рядом со мной.

Я уставилась на него, не понимая, что произошло.

Возможно, мама просто промахнулась. Возможно, от боли мне показалось, что стакан изменил направление.

В памяти тихо звякнул тёмный флакон. А следом возникло бледное лицо Мелли и её ладонь, показывающая узкий просвет между моим телом и кроватью.

Это уже происходило. Дважды.

Нет. Это невозможно.

Вода плеснула на обои, стекая мутными ручьями по отслаивающейся штукатурке. Осколки градом посыпались на пол и на подушку.

Я открыла глаза. Мама стояла с вытянутой рукой, тяжело дыша, её грудь вздымалась под шелком.

В дверях, которые Мелли оставила приоткрытыми, убегая, стояли горничная и герцог. Мелли прижала ладонь к губам и запоздало пискнула.

Я смотрела на мужчину в проёме. Воздух вокруг него дрожал от едва сдерживаемой, первобытной ярости.

Его бирюзовые глаза скользнули по мокрому пятну на стене. По осколкам. По дрожащей руке моей матери.

Его взгляд задержался на моей всё ещё поднятой руке. Потом — на осколках у стены. Всего на мгновение. Но я это заметила.

— Полагаю, — произнёс он голосом, от которого вибрировали стёкла, — это и есть та самая образцовая семейная забота, о которой мадам Моллард трубила в утренних газетах?

Мама медленно, по миллиметру опустила руку. Её колени дрожали.

— Ваша светлость… Это нелепая случайность. Стакан был мокрым. Выскользнул…

— Разумеется. Прицельно. В дочь. Да, именно так ведут себя мокрые стаканы.

Он вошёл в комнату, заняв собой всё пространство, вытесняя кислород.

Мама попятилась, наталкиваясь на столик. Её лицо приняло выражение, которое я видела много раз за свою жизнь — выражение человека, который собирается соврать и уже знает, что ему не поверят.

— Флорис иногда выводит меня из себя. Вы же понимаете, больные люди бывают такими капризными… Я бы даже сказала, невыносимыми!

— Вон.

— Но… Ваша светлость, это мой…

— Вон из комнаты, мадам, — он даже не повысил голос. Он просто вложил в слово вес. — Или я прикажу своей охране выставить вас на улицу. Вместе с мебелью.

Мама побелела так, что её лицо слилось с кружевным воротником. Она открыла рот, закрыла и, поджав губы, шмыгнула в коридор.

Герцог проводил её взглядом, полным такой глубокой брезгливости, что мне на секунду стало её жаль. Но только на секунду.