Третьего жениха за неделю Мелли отвергла ещё до того, как остыла овсянка в её тарелке.

Он прислал букет белых роз — идеальных, без единого пятна, словно выточенных из мрамора, коробку шоколадных конфет с золотой лентой и письмо на четырёх страницах плотной бумаги. В письме скрупулёзно перечислялись достоинства его поместья, годовой доход в золотых монетах и количество породистых лошадей в конюшне. О чувствах не упоминалось ни разу. Только цифры, факты и сухая уверенность в том, что этого достаточно для любой разумной женщины.

Мелли дочитала письмо до середины, где автор хвастался новой системой полива садов, сложила лист пополам и решительно положила на край стола.

— Нет, — заявила она. Голос был твёрдым, без тени сомнения.

Я сидела возле высокого окна, наблюдая за ней поверх чашки с чаем. Пар поднимался тонкой струйкой, растворяясь в утреннем свете. На Мелли было нежно-голубое платье с кружевным воротником и мелкой жемчужной вышивкой на рукавах. Волосы уложены в сложную причёску, над которой почти час трудилась новая горничная.

Настоящая горничная.

Не та измождённая девушка, которая раньше одновременно таскала воду, чистила серебро, стирала бельё и пыталась перевернуть на мокрой постели женщину со сломанным позвоночником, рискуя собственной спиной.

Теперь Мелли была моей официальной компаньонкой. У неё имелась собственная комната рядом с моими покоями, отдельная гардеробная, жалованье, которое регулярно поступало на счёт в банке, и пожилая графиня, трижды в неделю обучавшая её этикету.

С этикетом пока складывалось хуже всего. Графиня утверждала, что Мелли держит спину слишком сутуло, словно она служанка. Или слишком ровно и напряженно, как солдат перед боем. Она пока никак не могла найти золотую середину.

— Почему сразу нет? — спросила я, отставляя чашку. Фарфор тихо звякнул о блюдце. — Молодой, состоятельный, вполне приличный. На последнем приёме он почти не смотрел на твоё декольте. Для столичного жениха это редкость.

— Он смотрел на него всего шесть раз, — возразила Мелли, загибая пальцы. — Я считала. Шесть раз за весь вечер. И каждый раз его взгляд был таким же пустым, как этот конверт.

— Для молодого мужчины это почти подвиг самоконтроля, — прыснула я.

— И он наступил мне на ногу во время танца.

— Один раз, — вздохнула я. — Один раз не показатель!

— Дважды. Первый раз я простила, списав на неловкость. Второй раз он даже не извинился, а продолжил рассказывать про своих лошадей. Может, ему жениться на своей конюшне?

Я вздохнула и посмотрела на письмо, лежащее на столе. В чем-то Мелли была права. И я была с ней согласна.

Желающих жениться на Мелли действительно оказалось много. Слишком много для девушки с сомнительным незаконным происхождением, без громкой фамилии, приданого и опыта светской жизни. Зато у неё имелось другое, куда более весомое преимущество: покровительство герцога и герцогини Эдельгейм.

Одного упоминания Руалем того, что он считает Мелли членом своей семьи, хватило, чтобы вчерашнюю горничную начали приглашать на лучшие приёмы столицы. Молодые мужчины находили её улыбку очаровательной, скромность — редкой, а отсутствие знатной родни — незначительным препятствием, которое легко исправлялось герцогским приданым.

Половину из них интересовали связи Руаля. Вторую половину — приданное.

Но некоторые всё-таки смотрели на саму Мелли. Видели в ней не приложение к титулу, а живого человека. Именно поэтому я не теряла надежды найти для нее достойного мужа.

— А виконт Лейр? — спросила я. — Он не наступал тебе на ноги. Присылал книги, а не перечень лошадей. И вчера разговаривал с тобой почти час.

— О погоде, — буркнула Мелли, откусывая кусочек конфеты. — Всю ночь о дожде, ветре и влажности воздуха.

— Он волнуется рядом с тобой. Боится сказать лишнее.

— Пусть сначала научится волноваться интереснее, — заявила Мелли и потянулась за следующей конфетой. — Я хочу по любви. Или хотя бы по страсти. Чтобы сердце билось так, будто хочет выпрыгнуть из груди. А не как метроном на занятиях танцами.

— Очень разумное желание.

— Правда? — подозрительно спросила она, прищурившись. — А то вы последнее время так старательно пытаетесь выдать меня замуж, что я начала бояться. Вдруг вы решили от меня избавиться? Надоело слушать мои жалобы на кавалеров?

— Даже не мечтай. После свадьбы твой муж переедет сюда! — произнесла я. — Или вы поселитесь неподалеку. Я должна держать тебя в поле зрения, чтобы никакой беды не приключилось.

— Флорис! — Мелли поперхнулась воздухом.

— Это обязательное условие. Я уже велела поверенному внести его в брачный договор. Пункт четырнадцать, подпункт «Б»: проживание супруга в доме герцогини или в непосредственной близости от неё, по усмотрению герцогини.

— Никакого договора ещё нет! — возразила Мелли.

— Поэтому я не тороплюсь. Нужно всё хорошо продумать. Чтобы ты не сбежала через месяц из дома мужа.

Мелли всплеснула руками и посмотрела на Руаля, ища поддержки. Тот стоял у камина и просматривал утреннюю корреспонденцию. На его лице не отражалось ни малейшего интереса к нашему разговору, однако я прекрасно знала: герцог слышал каждое слово. Его внимание было направлено на нас, как луч прожектора, хоть он и делал вид, что изучает отчёты королевской канцелярии.

— Ваша светлость, скажите ей! — потребовала Мелли. — Нельзя заставлять мужа жить в доме жены! Это противоречит всем законам природы и общества!

Руаль медленно поднял голову. Его бирюзовые глаза встретились с глазами Мелли.

— Разумеется, нельзя, — произнёс он спокойно.

Мелли с облегчением выдохнула, расправляя плечи.

— Видите!

— Поэтому после свадьбы я подарю им дом напротив, — невозмутимо продолжил он, возвращаясь к бумагам. — С прямой видимостью из окон спальни Флорис. Чтобы она могла наблюдать, насколько хорошо он исполняет обязанности супруга.

— Благодарю, — сказала я, скрывая улыбку в чашке. — Наконец-то разумное предложение. Контроль — основа доверия.

Мелли прижала ладони к щекам, изображая ужас.

— Вы оба ужасные. Просто чудовища! И да, забыла сказать. Вы друг друга стоите!

— Зато мы желаем тебе счастья, — заметила я.

— Изо всех сил, — подтвердил Руаль, не отрывая взгляда от документа.

Мелли посмотрела сначала на меня, потом на него и не выдержала. Рассмеялась. Звук был звонким, лёгким, наполняющим комнату светом.

Я тоже улыбнулась.

Мне нравилось слышать её смех. Нравилось видеть красивые платья, книги по этикету, разложенные на столике, приглашения на балы с гербовыми печатями и конфеты, которые присылали поклонники. Всё то, чего у неё никогда не было в доме моей матери. Там смех был роскошью, которую могли позволить себе только тогда, когда никто не слышал. Здесь он был свободен.

Пусть выбирает.

Пусть отказывает.

Пусть ждёт человека, при взгляде на которого сердце станет биться быстрее, а не в такт метроному.

Я слишком хорошо знала, что происходит с женщиной, когда другие начинают решать, кого ей любить, за кого выходить замуж и какой жизнью расплачиваться за чужое благополучие. Я сама прошла этот путь до конца, оставив на нём часть себя.

Я больше не позволяла решать за себя.

И за Мелли тоже не собиралась. Её жизнь принадлежала ей, а не мне, не матери и не обществу.

— Откажи ему вежливо, — сказала я, возвращая письмо Мелли. — Но твёрдо.

— Я умею, — кивнула она, пряча конверт в ящик стола.

— В прошлый раз ты написала барону, что скорее выйдешь замуж за его коня, чем за него самого. Это было не совсем вежливо.

— Он четыре страницы рассказывал о своём жеребце. Мне показалось, что это было частью предложения. Жеребец выглядел перспективнее.

— Графиня будет недовольна. Она учит тебя вежливости, — улыбнулась я, одобряя ответ Мелли.

— Она всегда мной недовольна. Вчера сказала, что я держу вилку так, словно собираюсь защищаться от разбойника, а не есть мясо.

— А ты?

— Показала ей, как стала бы держать вилку, если бы действительно хотела защититься. У неё глаза стали круглыми, — вздохнула Мелли.

Руаль медленно опустил письмо, которое держал в руках.

— Напомните мне повысить жалованье графине.

— За что? — возмутилась Мелли. — За то, что она меня мучает?

— За опасные условия труда. Работа с вами требует особой стойкости.

Она показала ему язык и только после этого вспомнила, что теперь считается почти светской дамой, и прикрыла рот рукой.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы перестать смеяться. Смех всё ещё иногда отзывался лёгкой, тянущей болью в спине. Вейрен предупреждал, что неприятные ощущения могут остаться надолго. Возможно, навсегда. Шрамы на душе и теле заживают с разной скоростью. Но теперь я не боялась этой боли.

Она не лишала меня движения. Она напоминала о цене, которую я заплатила, и о ценности того, что я получила взамен.

Я могла сама подняться с кресла. Могла пройти через комнату, спуститься по пологой лестнице и выйти в сад. Трость почти не принимала вес тела, лишь помогала сохранять равновесие, когда ноги уставали или когда погода менялась, напоминая о старых травмах.

Вейрен говорил, что через несколько месяцев я смогу обходиться без неё совсем.

Руаль приказал изготовить двенадцать тростей.

На разные случаи, платья и настроение. Из эбенового дерева, из слоновой кости, с рукоятями в виде голов животных и абстрактными узорами.

Я пользовалась одной.

Тёмное дерево. Серебряная рукоять в форме драконьего крыла. Та самая, первая, которую мне подарили.

Простила я герцога не сразу.

Не утром, как он, возможно, надеялся, принеся цветы и извинения.

И даже не через неделю, когда в очередной раз поддерживал меня во время прогулки.

Каждый день Руаль спрашивал снова. Иногда словами. Иногда просто смотрел на собранный чемодан, который по моему требованию ещё месяц простоял возле шкафа, как немой укор и напоминание о свободе выбора.

Он не убрал его.

Не приказал Мелли распаковать вещи. Не закрыл ворота. Не отослал кучера. Не попытался напомнить о долге, лечении или чувствах, используя их как рычаг давления.

Все двери оставались открытыми.

И каждый день я сама решала остаться.

Сначала до вечера.

Потом до следующего осмотра, и до первой самостоятельной прогулки. До дня, когда Вейрен позволил убрать кресло из спальни, заменив его на обычное. До утра, когда я смогла дойти до окна без чужой помощи, опираясь только на стену и собственную волю.

Свадьбу по договору пришлось отменить. Точнее, перенести. И я была рада, что получилось именно так.

Руаль был рядом. Иногда слишком близко, его тепло обжигало кожу. Иногда невыносимо заботливо, окружая меня вниманием, от которого хотелось сбежать. Он спорил с Вейреном, требуя более щадящих методов, следил за временем упражнений, перестроил лестницу, сделав ступени шире, приказал заменить половину мебели на более мягкую и однажды чуть не уволил садовника за камень, оказавшийся на дорожке, об который я умудрилась споткнуться.

Но больше ни разу не прикоснулся ко мне без разрешения.

И не задал ни одного вопроса так, словно ответ уже был ему известен и он просто проверял мою честность.

Через три месяца я поняла, что больше не жду нового обвинения. Что его взгляд больше не ищет подвоха в каждом моём движении.

Только тогда я его простила. Не потому, что он заслужил прощение. А потому, что я устала носить обиду как тяжёлый камень в кармане.

Ещё через месяц он снова сделал мне предложение. Без короля, газет, договора и чувства долга. Только он и я.

Я заставила его повторить дважды. Хотела убедиться, что это не сон.

И согласилась только после того, как он в третий раз спросил, глядя мне прямо в глаза, хочу ли я стать его женой и спорить с ним до конца его дней?

Свадьба получилась небольшой.

На ней присутствовала примерно половина столицы, потому что «небольшая» для герцога Эдельгейма означало отсутствие иностранных послов, но присутствие всей местной аристократии, включая его величество.

Руаль утверждал, что для герцогского дома это почти тайная церемония.

Я как раз собиралась подняться и пройтись до окна, чтобы размять ноги, когда дверь открылась. На пороге появился секретарь. Он держал серебряный поднос с единственным конвертом.

Обычно утреннюю почту передавали управляющему. В гостиную приносили только письма, требующие нашего личного внимания. Те, что пахли бедой или деньгами.

— Что там? — спросил Руаль, не оборачиваясь.

Секретарь посмотрел на меня. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло нечто похожее на сочувствие.

— Письмо для её светлости.

Я увидела почерк на конверте.

Слишком крупные буквы. Неровные строки, ползущие вверх, словно автор спешил выплеснуть всё, что накопилось, не заботясь о красоте слога. Мать всегда писала так, словно даже бумага обязана была подчиняться её напору и истерике.

Пальцы крепче сжали рукоять трости. Дерево стало холодным и скользким.

Руаль заметил это движение. Мгновенно.

Он не спросил, хочу ли я открыть письмо. Не приказал секретарю выбросить его, как делал с другими назойливыми посланиями. Просто подошёл ближе и остановился рядом.

Ждал моего решения. Молча. Терпеливо.

— Дайте, — произнесла я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

Секретарь положил конверт на стол. Тяжёлый, плотный.

Мелли перестала улыбаться. Увидела печать — простой сургуч, без герба, — побледнела и медленно опустилась в кресло.

— Это от неё? — тихо спросила она.

— Да.

— Не читайте, — попросила Мелли. Её голос дрогнул. — Пожалуйста. У нас сегодня был такой хороший день. Не портите его.

Именно поэтому я должна была прочесть.

Вскрыть конверт самой. Увидеть слова. И решить, имеют ли они ещё власть надо мной. Имеет ли тот человек, который предал, право входить в мой новый мир.

Я подцепила край печати ножом для бумаг. Лезвие легко рассекло сургуч.

«Дорогая Флорис».

Я остановилась на первой строке.

Когда-то мать читала мне письмо Эвелин, начинавшееся словами «Дорогая мамочка». Тогда двух слов хватило, чтобы уничтожить мою последнюю надежду на семейное тепло.

Теперь мать называла дорогой меня.

Только после того, как больше обратиться оказалось не к кому. Когда все мосты были сожжены, а деньги потрачены.

Я продолжила читать.

Мать писала, что три недели назад ночью спускалась по лестнице. Прислуги в доме почти не осталось. Кухарка ушла из-за невыплаченного жалованья, новая горничная потребовала расчёт, а нанимать новых людей оказалось не на что. Дом пустел, обрастая паутиной и долгами.

Матери захотелось воды.

Она взяла свечу и пошла сама.

На середине лестницы у неё закружилась голова. Старость и стресс сделали своё дело. Нога соскользнула со ступени. Мать упала, ударилась спиной о каменный выступ и больше не смогла подняться.

Свеча выпала из руки. Загорелась дорожка. Огонь перекинулся на портьеру, и, если бы соседский кучер не заметил дым и не поднял тревогу, дом мог сгореть дотла, похоронив под собой последние остатки былого величия Моллардов. Он выломал дверь, когда языки пламени уже вовсю доедали занавески. И спас жить миссис Моллард. Дом спасли чуть позже. Правда, холл изрядно выгорел. И все, чем гордилась мама, все самое лучшее, выставленное «для гостей» было безвозвратно утрачено.

Позвоночник оказался сломан.

Обычный лекарь сумел соединить кости, но ноги оставались неподвижными. Для восстановления требовался сильный маг. Лечение стоило дорого.

Очень дорого.

Мать несколько раз писала Эвелин.

Сначала просила приехать. Потом требовала. Обвиняла её в неблагодарности, напоминала о деньгах, спасённом доме и материнской любви, которую она так щедро раздавала раньше.

Эвелин не приехала.

Она ответила один раз. Сообщила, что муж снова проиграл значительную сумму, детям требуется новая одежда, а поездка в столицу невозможна из-за болезней младшего ребёнка. Денег на лечение у неё тоже нет. Она сама едва сводит концы с концами, перебравшись из столичной резиденции в поместье за пределами столицы. Потому что столичную резиденцию пришлось продать за долги.

Последние строки мать писала другим почерком. Чернила расплылись, будто на бумагу падали слёзы. Или дрожали руки.

Она боялась.

Боялась остаться одна в большом, пустом доме. Боялась боли, которая не стихала ни на минуту. Боялась, что никогда больше не встанет и умрёт в собственной грязи, как когда-то умирала я.

Просила меня приехать. Просила прислать денег.

Напоминала, что она моя мать. Что кровь гуще воды. Что прощение — добродетель истинной леди.

Письмо дрогнуло в моих руках.

Не от жалости.

Где-то глубоко внутри меня отозвалась другая комната. Грязная сорочка, остывшая еда, недоступный стакан воды. Мокрая простыня, которую некому было сменить, потому что мать была занята подсчётом денег. Дверь, за которой мать отдавала мои деньги и мою надежду неблагодарной сестре.

Я ждала, что испытаю радость.

Злорадство.

Торжество справедливости.

Но чувствовала только холодное, почти безразличное спокойствие. Как после долгой болезни, когда жар наконец спадает, оставляя после себя слабость и ясность ума.

Мать получила не наказание.

Она получила возможность понять. Почувствовать на собственной шкуре то, через что прошла я.

Вопрос был лишь в том, воспользуется ли она этой возможностью. Станет ли она лучше? Или просто озлобится ещё сильнее?

— Что она пишет? — тихо спросила Мелли, нарушая тишину.

Я передала ей письмо.

Мелли читала быстро, её глаза бегали по строкам. Её губы задрожали, но не от сочувствия к матери. Дойдя до слов об Эвелин, Мелли несколько раз перечитала абзац, словно не верила своим глазам.

— Любимая дочь даже не приехала, — произнесла она. В голосе звучало недоумение.

— У любимой дочери всегда находились дела поважнее, — равнодушно ответила я.

— А деньги? Она ведь могла хотя бы прислать деньги или… сиделку? — прошептала Мелли.

— У любимой дочери дети. И долги мужа. И никогда нет денег, — вздохнула я. — Эвелин проще купить новое платье, чем поделиться деньгами с родными. И я бы не осуждала это, если бы она не тянула деньги с материнской ренты. И не забрала мои деньги.

Мелли опустила письмо на колени. Посмотрела на меня с тревогой.

— Вы поедете?

Я молчала. Он предлагал мне наказать мать и сестру судом. Но я отказалась. Злость к тому времени уже поутихла, но не прошла. Я помню, как в тот день подошла к окну, глядя на фонтан и подумала о том, что вверяю все это в руки справедливости. И тогда мне стало легче.

Руаль всё это время стоял рядом. Его лицо оставалось непроницаемым, но в бирюзовых глазах появилось знакомое хищное выражение. Оценка ситуации. Поиск угрозы.

— Прикажете подготовить карету? — спросил он.

— Нет.

— Послать Вейрена?

— Нет.

— Деньги?

— Тоже нет.

Он медленно кивнул и улыбнулся.

Не стал убеждать меня быть великодушнее. Не напомнил о родстве. Не произнёс ни слова о том, что хорошая дочь обязана простить мать, несмотря ни на что. Он принял мой выбор как данность, но не без удовольствия.

— Что вы хотите сделать, моя герцогиня? — насмешливо спросил он.

Я села за письменный стол и подтянула к себе чистый лист. Перо легло в пальцы легко, послушно.

«Дорогая мама».

Чернила блеснули на бумаге, чёрные и блестящие.

«Мне жаль, что Эвелин отказалась приехать. Но я уверена, что у неё есть причины. Ты всегда говорила, что её семья и дети важнее всего. Когда-то ты отдала ей деньги, предназначенные для моего лечения, потому что считала: Эвелин они нужнее. Теперь деньги нужны тебе. Попроси Эвелин. Я не приеду и не стану оплачивать лечение. У тебя есть любимая дочь. Пусть она о тебе и позаботится».

Я перечитала написанное.

Рука не дрожала. Сердце билось ровно.

— Всё? — спросил Руаль.

— Нет.

Я взяла второй лист.

На этот раз письмо предназначалось не матери, а столичному агентству, занимавшемуся наймом сиделок и персонала. И быстро написала поручение.

— Вот. Найдите женщину, которая согласится уехать в дом Моллардов, — распорядилась я, обращаясь к секретарю. — Спокойную. Терпеливую. И очень молчаливую.

Секретарь, стоявший в дверях достал блокнот и карандаш.

— Каковы будут её обязанности, ваша светлость?

Я посмотрела на письмо матери, лежащее на столе.

— Первую неделю — только еда, лекарства и наблюдение за состоянием. Если бельё окажется мокрым, менять не сразу. На крики не прибегать. Белье менять раз в день. Лекарства давать не по расписанию, а как придется. Можно один раз в день.

Перо секретаря остановилось над бумагой. Он поднял на меня глаза, но ничего не сказал.

Мелли подняла на меня глаза. В них читался шок.

— Госпожа…

— Пусть подождёт, — продолжила я, чувствуя, как внутри поднимается холодная, твёрдая решимость. — Несколько часов. Столько, сколько ждала я. Не разговаривать с ней. Не слушать жалобы. Не утешать. Через неделю начать нормальный уход.

В комнате повисла тишина. Плотная, звенящая.

— Вы уверены? — спросил Руаль.

Я посмотрела ему в глаза.

— Ты считаешь, что это жестоко?

— Да.

Ответ был честным. Прямым.

Таким же честным, как всё, что он говорил мне после того вечера, когда признался в своих страхах и ошибках.

— Осуждаешь?

Руаль задумался. Нахмурил брови, взвешивая ответ.

— Нет, я восхищен. Я просто пытаюсь представить человека, способного целую неделю не отвечать вашей матери, не реагируя на её крики и манипуляции. Поиск может занять время. Такие люди — большая редкость.

Уголок моего рта дрогнул. Едва заметно.

— Найдём.

— Я распоряжусь предложить двойное жалованье, — решил он. — За вредность. И тройное, если она выдержит миссис Моллард целый месяц.

Секретарь быстро записал, скрывая удивление за профессиональной маской.

Я вернулась к письму матери. Свернула его и положила в конверт.

Гнев всё-таки пришёл. Запоздалый, холодный. Не тот, который заставляет кричать и ломать вещи. Тот, от которого воздух в комнате становится плотнее, а предметы начинают едва заметно дрожать.

Пламя свечи на столе вытянулось, став тонким и голубым.

Подсвечник приподнялся над столом. Медленно, плавно.

Мелли ахнула, вжавшись в спинку кресла.

Я почувствовала знакомую холодную нить, натянувшуюся внутри. Под рёбрами. Она вибрировала, отзываясь на мои эмоции. Серебро качнулось, накренилось, и горячий воск пролился на край блюдца, застывая белой каплей.

Руаль протянул руку.

Чёрная чешуя мгновенно покрыла его пальцы и запястье. Он поймал подсвечник в воздухе раньше, чем тот успел перевернуться и опрокинуть свечу на скатерть, и спокойно поставил его на место.

— Я контролировала, — заметила я. Голос был тихим. — Почти…

— Разумеется, — ответил он, убирая чешую. Кожа снова стала гладкой и человеческой.

— Он бы не упал.

— Я ни секунды в этом не сомневался, — с усмешкой продолжал он.

— Тогда зачем поймал?

— Мне нравится мебель в этой комнате. И скатерть. И портьеры, — заметил Руаль. — А еще мне нравится моя жена. И я не хочу, чтобы она пострадала.

Я посмотрела на него.

— А теперь представь себе, дорогой мой муж, если ребенок унаследует этот дар…

Улыбка исчезла с его лица. Стала серьёзной.

— Честно сказать, я молюсь, чтобы он его не унаследовал!

— Когда-то вы говорили иначе, но не мне, — рассмеялась я.

Он осторожно убрал мою руку от пламени свечи. Не схватил. Не сжал. Коснулся двумя пальцами и дождался, пока я сама отодвинусь. Уважая мои границы.

— Я больше не боюсь вашего дара, Флорис, — произнёс он тихо. Так, что слышали только мы. — Я боюсь только того, что однажды он причинит вам боль. Что вы потеряете контроль и навредите себе.

— Поэтому ловишь все подсвечники? — закусила я губу.

— Подсвечники, вазы, люстры и вас.

— Меня особенно часто, — усмехнулась я, глядя на его лицо.

— Вы особенно часто падаете. Или летаете.

— Уже нет.

Я поднялась, опираясь на трость, и сделала несколько шагов к окну. Ноги были крепкими. Мышцы слушались. Но трость придавала мне уверенности.

Руаль не бросился поддерживать. Только шёл рядом. Достаточно близко, чтобы поймать, если ноги подведут, и достаточно далеко, чтобы я чувствовала каждый шаг своим. Чтобы я знала: я иду сама.

На столе зашелестела газета, которую Мелли развернула, пытаясь отвлечься от напряжения момента.

— Здесь про Глорию, — сказала она, не поднимая глаз.

Я остановилась.

Имя Глории Вандер действительно почти исчезло из столичных газет. Сначала публика требовала подробностей скандала. Потом возмущалась обманом. Затем нашла новый скандал, более свежий и пикантный. Я не знаю всех подробностей, но одна дама утверждала, что носит в чреве наследного принца. И это несмотря на почтенный возраст его высочества.

Портреты Глории сняли с афиш театров. Владельцы лучших сцен отказались заключать договоры, боясь испортить репутацию. Мужчины, прежде присылавшие цветы и предложения, один за другим объявили, что были неправильно поняты, и что их интерес был исключительно восторженным, а не брачным.

Глория попыталась принять предложение одного из них, богатого купца.

Он ответил, что собирался жениться на женщине с редчайшим даром, а не на артистке, годами обманывавшей королевскую комиссию и высшее общество.

Теперь она выступала в маленьком театре на окраине города. Без полётов, без магических огней и без драгоценного камня на груди. За деньги, которых едва хватало на жильё и еду.

Вчера её видели в ломбарде.

Она принесла бриллиантовые серьги. Те самые, что дарили ей поклонники.

— У неё ещё много украшений, — заметила Мелли, сворачивая газету.

— Пока много, — отозвался Руаль.

Я посмотрела на него.

— Ты злорадствуешь?

— Нет. Провожу приблизительный расчёт. При нынешних расходах и отсутствии доходов бриллиантов хватит на восемь месяцев, — заметил Руаль. — Если она откажется от экипажа и наймет дешёвую служанку. Но она откажется. Ей нужно сохранять видимость благополучия.

— Тогда семь, — спорила Мелли.

Мелли сложила газету и положила её обратно на стол.

— Мне её почти жаль.

— Мне тоже, — честно призналась я. — Почти.

Но спасать Глорию я не собиралась.

У неё оставались здоровые ноги, красота, имя и талант актрисы. Пусть учится жить без чужого дара. Без иллюзий. Это лучший урок, который может преподнести жизнь.

Я поставила трость возле окна.

За стеклом уже зазеленел сад. Тот самый фонтан, который Руаль когда-то называл самым обычным, сверкал на солнце тысячами брызг. Герцог приказал заменить механизм, сделав его более мощным, но я запретила.

Мне нравились старые неровные струи, нравилась радуга, появляющаяся в брызгах, когда свет падал под определённым углом.

Нравилось помнить день, когда я впервые увидела фонтан после комнаты, потолка и мокрой постели. Когда мир снова стал цветным и объёмным.

Руаль подошёл сзади, но не коснулся.

Я почувствовала его тепло раньше, чем услышала голос. Оно окутывало меня, как невидимое одеяло.

— Устали? — прошептал он.

— Немного, — честно призналась я.

— Позвать Вейрена?

— Нет, — поморщилась я.

— Принести кресло? — настаивал его шепот.

— Нет.

— Взять вас на руки?

Я повернулась к нему.

— Ты специально предлагаешь варианты, от которых я откажусь? Чтобы проверить мою самостоятельность?

— Последний иногда принимаете, — рассмеялся муж.

— Только когда очень устаю. Или когда хочу почувствовать себя маленькой, — сморщила нос я.

— Вчера вы без трости прошли от спальни до библиотеки, — с гордостью заметил он.

— Длинный путь, — согласилась я, вспоминая свое путешествие.

— Они находятся напротив друг друга.

— Но дверь была закрыта. Пришлось обходить через коридор.

— Через коридор длиной в шесть шагов.

— Вот видишь. Почти путешествие. Для меня каждый шаг — это победа, — вздохнула я.

Он улыбнулся.

За последние месяцы я научилась замечать эту улыбку раньше, чем она появлялась полностью. Сначала менялись глаза. Становились светлее, теплее. Потом возле губ возникала едва заметная складка, которую прежний Руаль немедленно уничтожил бы усилием воли, считая проявлением слабости.

Мой муж больше не прятал её от меня.

— Можно? — спросил он.

Я знала, о чём он спрашивает. И всё равно заставила ждать. Совсем немного. Чтобы он понял цену этого разрешения.

— Можно, — прошептала я.

Его ладонь легла на мою талию. Осторожно, словно он всё ещё помнил каждый вскрик, каждую вспышку боли и то, как однажды ушёл, оставив меня на кровати в одиночестве.

Руаль наклонился.

Первое прикосновение губ оказалось почти невесомым. Тёплым. Знакомым. Вкус чая и мяты.

Холодная нить внутри сразу ожила. Откликнулась на эмоцию.

Я почувствовала, как вес тела исчезает. Каблуки оторвались от пола. Сначала на один дюйм. Потом выше. Воздух вокруг стал плотным, поддерживающим.

Руаль крепче обнял меня за талию.

Трость, оставленная возле окна, задрожала и тоже поднялась в воздух, зависнув рядом с нами.

— Руаль, — прошептала я ему в губы.

— Я заметил, — ответил он, едва касаясь губами моих губ.

— Мы опять взлетаем.

— Вы взлетаете. Я стою совершенно неподвижно.

Мои ноги уже не касались пола. Я обвила руками его шею, чувствуя пульсацию его артерий, а он держал меня, явно не собираясь возвращать вниз.

В бирюзовых глазах появились вертикальные зрачки. Дракон проснулся. Дракону нравился мой дар. Особенно это его проявление. Полёт. Но больше всего ему нравилось то, что он просыпался не сам по себе, а от поцелуя. Пока что это странности не смогли найти объяснение.

— Тебе слишком весело, — обвинила я, смеясь.

— Я рад вашим успехам.

— Ты просто пользуешься ситуацией, — проворчала я.

— Исключительно в научных целях. Изучаю физику полёта моей жены.

— И какие выводы сделал старый учёный дракон? — усмехнулась я, понимая, что если бы он меня не держал, то я бы поднялась еще выше.

Руаль посмотрел на расстояние между моими ногами и полом.

— Воздействие усиливается от продолжительности поцелуя. Прямая корреляция.

— Неправда, — фыркнула я, не чувствуя пола под ногами.

— Необходимо проверить. Эксперимент требует повторения, — настаивал муж.

— Руаль…

Я должна была возмутиться.

Напомнить, что нас ждут Мелли, секретарь и остывающий завтрак. Потребовать немедленно вернуть меня на пол. Сохранить достоинство.

Но вместо этого прижалась к нему крепче. Почувствовала, как его руки становятся частью меня.

Герцог поцеловал меня снова. Глубже. Со всей страстью.

Его руки держали крепко. Надёжно. Но не удерживали против воли. Давали свободу падать или лететь.

Холодная нить вспыхнула серебряным светом, окутывая нас сиянием.

И пол снова ушёл у меня из-под ног.