Я чувствую на себе их взгляды, напряжение вокруг нас растет, грозя перерасти во что-то физическое, когда Данте и Доменико смотрят друг на друга, перекидываясь словами.

Они все смотрят. Ждут чего угодно. Чтобы я вскочила, растолкала их, показала им острый язычок и еще более остроумный ум.

Но я ничего им не даю. Я не могу.

Все, что я могу делать, — это дышать.

Продолжай дышать.

Вдох, выдох.

Еще раз.

Еще раз.

И лед — это холодное, онемевшее ощущение, которое пробежало по моему телу, когда я в последний раз выходила из поместья Азанте, оно крадет все слова, которые я могла бы им сказать, душит их у меня в горле, пока я лежу здесь с закрытыми глазами, слушая, но оцепенев.

Такая чертовски онемевшая.

Так много нужно сделать, так много сказать им всем. И я не знаю, с чего начать. Куда смотреть в первую очередь, чтобы попытаться восстановить наши сломанные части.

Поэтому вместо этого я дышу.

— Кэт. — Теплые руки нежно касаются моей холодной кожи, откидывают волосы. — Мы на месте.

Хлопок в ушах уже сказал мне об этом. Мы приземлились в Палермо, яркий свет на фоне моих закрытых век говорит мне, что уже утро или что-то близкое к нему.

Мне нужно встать. Чтобы размять ноющие мышцы и сесть прямо.

Двигайся.

Это причиняет физическую боль. Я так устала, истощение давит на меня, когда я заставляю себя открыть глаза и встретиться с темным взглядом Стефано.

Даже это требует усилий. Как будто я должна приказывать своему телу, что делать, иначе оно вообще не будет двигаться.

Его губы сжимаются, когда он изучает мое лицо. Но его голос мягок. — Ты готова?

Моя голова дергается вверх-вниз, и он выглядит так, словно собирается что-то сказать. Но он колеблется. — Мне нужно забрать маму.

Илиана. Я тоже думала о ней, когда лежала здесь, притворяясь спящей, чтобы избежать разговоров, которые мне нужно было вести.

Мне было интересно, чувствовала ли она то же, что и я сейчас, до того, как решила полностью отгородиться от мира. Интересно, что стало последней каплей, сломившей ее дух, превратившей ее из энергичной, счастливой женщины в пустую оболочку.

Мне стало интересно, была ли ее капля, такой же, как моя.

Черный балдахин.

Голая спина.

Холодные руки на моей коже…

Стефан выглядит облегченным, когда я снова киваю, отгоняя эти мысли. Многие другие вскакивают со своих мест. Я мысленно заставляю свои конечности разогнуться, ощущения возвращаются жгучими импульсами, когда я выпрямляюсь, одеяло, которым Дом укрыл меня, спадает, когда я смотрю вниз.

Кровь. Засохшая, отслаивающаяся кровь покрывает меня, бледную ткань, в которую я оделась, чтобы доставить удовольствие своему мужу, прежде чем прикончить его.

Я не могу покинуть самолет в таком виде. — Мне нужно что-нибудь надеть.

Они все замолкают при моих словах. Даже мой голос кажется не моим. Пустой, монотонный.

Джио подходит к Стефану с толстовкой с капюшоном в руках и извиняющимся выражением в глазах. — У нас мало что есть, пока мы не доберемся туда.

— Туда? — Я беру ее у него и натягиваю через голову, стягивая вниз, чтобы прикрыть ободранные остатки моего платья.

Он поджимает губы. — В поместье Морелли.

Мои пальцы сжимают материал, такой теплый на моей холодной коже, что я задаюсь вопросом, снял ли он ее с себя, прежде чем отдать мне. Я медленно киваю в знак понимания.

Люк.

И...

Отбрасывая прочь и эти мысли, я заставляю себя слегка улыбнуться, как будто это могло кого-то обмануть. Джио пристально смотрит на меня. Дом проходит мимо него, чтобы снова взять меня за руку. Крепко сжимая ее, как будто только этим он может удержать меня вместе.

Они ждут меня. — Тогда пошлите.

Джио занимается приготовлениями, пока я выхожу из самолета, иду впереди и что-то бормочу ожидающим нас мужчинам. Взлетно-посадочная полоса маленькая. Частная. Возможно, это и к лучшему, учитывая, что мы все выглядим так, словно нас должны арестовать на месте.

Тепло итальянского рассвета целует мою кожу, когда Дом спускается передо мной по металлической лестнице. легкий ветерок касается моих щек, когда я останавливаюсь наверху и делаю глубокий вдох.

И еще один.

Позади меня чьи-то пальцы касаются моей спины, и я напрягаюсь. Дом оборачивается через плечо, замечая, что я задержалась, и я тут же двигаюсь вперёд, не оборачиваясь.

Не сейчас.

— Катарина. Пожалуйста.

Игнорируя низкий голос, игнорируя боль в нем, которая угрожает расколоть окутывающую меня оболочку оцепенения, я опускаю глаза, следуя примеру Дома, когда он направляется к одной из двух черных машин, ожидающих нас.

Он открывает дверь, придерживая ее, и я проскальзываю внутрь, в помещение с кондиционером.

И я жду.

Слушаю бормотание, доносящееся снаружи машины, низкие голоса повышаются и понижаются, пока я сижу молча.

И затем знакомое тепло касается меня, когда кто-то еще садится рядом. Я жду, но к нам больше никто не присоединяется. Вместо этого дверь передо мной открывается и закрывается.

Серо-стальной взгляд Дома встречается с моим через небольшой проём между передним и задним сиденьем. Он не сел со мной, вместо этого выбрал место рядом с водителем.

Он смотрит то мне в лицо, то на стекло, которое можно было бы поднять, чтобы отгородиться.

Предлагая нам уединиться для этого разговора, от которого я больше не могу уклоняться.

Нет, я хочу сказать. Оставь его открытым. Пожалуйста.

Я не готова.

Но я киваю. Снова вдыхаю, когда он закрывает окно, оставляя меня одну.

С Данте.

Я не видела его с той ночи.

Сто дней без него, а я даже не могу смотреть на него.

Мы едем уже несколько минут, когда он нарушает тяжелое молчание. — Tentazione.

Я пытаюсь. Пытаюсь дотянуться до чего-нибудь, до чего угодно. Но паника сжимает мое горло, перекрывает доступ кислорода, обволакивает легкие, пока я не перестаю дышать.

И он напрягается, когда становится слышно мое прерывистое дыхание. Хриплые, задыхающиеся вдохи наполняют пространство между нами моей паникой.

Я так долго отказывалась думать о возможности этого момента, что не могу.

Не могу говорить.

Это моя расплата. Момент, когда я встречаюсь с ним лицом к лицу, когда я теряю его из-за лжи, которую я говорила снова и снова.

Он отдал мне свою любовь, свою страсть, свою верность, все, что делает Данте В'Ареццо тем, кто он есть. И что я дала ему взамен… это всегда было всего лишь дымовой завесой, и теперь мы оба это знаем.

Я сделала выбор, и это был не он. Это была она, всегда она.

Алессия.

Наша дочь.

Закрытое окно передо мной загораживается лицом Данте, когда он отстегивает ремень и опускается передо мной на колени. Он обхватывает мое лицо ладонями, его дыхание почти такое же неровное, как у меня.

— Tentazione, — выдыхает он. И его голос грозит сорваться, когда он смотрит на меня. — Поговори со мной. Пожалуйста.

Он прерывается на этой последней мольбе, и жидкость, застилающая мои глаза, выливается наружу, стекая по щекам, когда я вдыхаю. — Я...

Мне очень жаль.

Мне так жаль.

Но ничего не выходит, когда он сканирует меня своими зелеными глазами. Он всегда видел меня. Но сейчас он смотрит на меня так, словно пытается разглядеть ту Катарину, которую, как ему казалось, он знал. Как будто он понял, что, возможно, вообще никогда меня не знал.

Как будто мы незнакомцы, он и я.

И эта мысль причиняет боль.

Мне жаль. Мне очень жаль.

Но мои губы не шевелятся, пока я слепо смотрю на него. Мои слезы впитываются в его руки, когда он обнимает мое лицо, его темные брови хмурятся в агонии.

Он убирает руки, и я готовлюсь к этому. К суду. Гнев заслуженный, за правду, которую я скрывала от него все это время.

Ты скрывала ее от меня.

Ты лгала мне.

Я заслуживаю его порицания. Потому что я не сказала ему. Не сказала ему, когда узнала, не доверяла ему. Вместо этого я побежала к своему отцу, вместо того чтобы довериться человеку, который должен был быть моим врагом, и это единственное решение стоило нам обоим большего, чем я могу когда-либо выразить словами.

Его хриплое дыхание наполняет машину, когда он хватает меня за руку. Данте разжимает мои сжатые пальцы и что-то вкладывает в них.

Я сморгиваю влагу, застилающую мне зрение, когда смотрю вниз, разглаживая изображение дрожащими пальцами.

И я смотрю на это долгими минутами. По мере того, как моя дрожь усиливается, капли жидкости падают на фотографию маленькой девочки, улыбающейся мне.

Его голос звучит хрипло, когда его рука возвращается к моему лицу. Он проводит по моей щеке кончиками пальцев, стирая слезы.

— Послушай, — наконец шепчет он. Его голос низкий. Эмоциональный, поскольку Данте В'Ареццо и я наконец вместе смотрим правде в глаза. Когда он заставляет меня взглянуть правде в глаза о нас и о ней. — Посмотри, что мы сделали, tentazione. Посмотри, какая она красивая.

У меня вырываются рыдания, а он продолжает говорить. Продолжает ломать меня, разрушая всю защиту, которую я месяцами выстраивала против него, одну за другой, когда они рушатся, как костяшки домино.

Все это время я всегда боролась, чтобы поддержать их, даже когда он не отпускал меня.

— Посмотри на нашу дочь, — шепчет он. — У нее твои кудри и мои глаза, Катарина Корво. Она само совершенство.

Мое горло горит от наплыва слез, когда я сжимаю в руках эту фотографию.

— И она в безопасности. — Его слова звучат яростно, когда он сжимает меня. — Ты сделала это, Кэт. Ты сохранила ее в безопасности. Ты сделала все, что могла, и теперь она в безопасности. Люк вытащил ее, но ты сохранила ее в безопасности.

Все мое тело обмякает, но Данте ловит меня. Его руки обвиваются вокруг меня, когда я зарываюсь лицом в его шею. Его рука скользит по моим волосам, крепко удерживая меня, когда я выпускаю все это наружу.

Слова вырываются из моего горла, хриплые. — Я должна была сказать тебе.

— Да. — Он понимает, что я имею в виду. — Ты упрямая, приводящая в бешенство женщина.

Я делаю глубокий вдох, возможно, в знак согласия, но он еще не закончил.

— Я понимаю, Кэт. — Я не спорю, когда он тянется, чтобы расстегнуть мой ремень, когда тянет меня вниз и поворачивает нас так, что я оказываюсь у него на коленях на полу, а его руки крепко обнимают меня.

Мои пальцы впиваются в его запястья, где он держит меня, пока я слушаю, позволяя ему сказать все, что ему нужно.

— Я знаю, почему ты не сказала мне об этом сразу. Но после, Кэт, после того, как ты вернулась, когда мы это строили, ты должна была сказать мне. Мы должны были столкнуться с этим вместе, ты и я. Ты предпочла сделать это в одиночку, а не довериться мне. Я не понимал, почему ты всегда держала меня на расстоянии, всегда отталкивала меня, всегда возводила эту чертову стену, и теперь я знаю. И я в ярости на тебя.

Там есть боль. Боль, которую я причинила.

— Я не знала как. — Я изучаю пол машины, когда признаю это, смотрю на темные резиновые коврики со следами ботинок, отпечатанными на них, пока ищу нужные слова. — Я так долго держала это в себе, Данте, а потом… Я не знала, как сказать тебе, с чего даже начать. Было легче продолжать бороться, продолжать спорить. И мой отец, он наблюдал.

Всегда наблюдал. Мне всегда приходилось идти по этому пути.

— Она была заложницей, — говорю я хрипло. — Чтобы держать меня в узде, и у меня не было выбора, потому что я бы никогда не рискнула ее безопасностью. Так долго, что я даже не позволяла себе думать о ней. Даже сейчас это тяжело.

Даже сейчас мой разум ускользает от мыслей о ее имени.

Наша дочь была заложницей со дня своего рождения.

Сначала, у моего отца.

Затем у Маттео.

Но не больше.

Данте переводит дыхание. На его лице ярость, искажающая черты лица во что-то дикое. — Больше никогда.

И мой собственный голос звучит жестко, когда я смотрю на него в ответ. Впитывая решимость в этих зеленых глазах, яростную потребность защитить, которая угрожает снова разбить мое сердце, потому что я отказала ему в этом. — Нет. Больше никогда.

Никогда больше ее не будут использовать против нас. Я могу прочесть это по его лицу, почувствовать это в огне, который разгорается в моей собственной груди, когда я задаюсь вопросом, разгорится ли он когда-нибудь снова.

Между нами больше нет секретов.

И наша дочь больше никогда не будет пешкой в играх Cosa Nostra.

Пальцы касаются моей кожи, когда он делает глубокий вдох и сглатывает. — Я все еще зол на Росси.

За ложь, которая разрушила дружбу, которую они пытались построить.

— Он сделал это ради меня. И ради нее. Ты не можешь простить меня, а не его. — Затем я замолкаю, страх снова сжимает мою грудь. — Если только...

— Да, — просто говорит он, без колебаний отвечая на мои невысказанные опасения. — Да.

Мне приходится закрыть глаза. Его прощение, данное так легко, без вопросов и оговорок.

Черт, но у меня не было ни единого шанса выстоять против этого мужчины. Все эти месяцы я отталкивала его, держала на расстоянии вытянутой руки, даже когда он проник в мою жизнь и мою постель. Как бы сильно я ни давила, он всегда давил в ответ.

Данте В'Ареццо никогда не собирался уходить от меня.

И мне надоело отталкивать его.

Он сжимает мое запястье в знак подтверждения или предостережения. — Я разберусь с Домом. Но больше никакой лжи, tentazione. Мы начинаем сначала, ты и я. Больше не прячься от меня. Пожалуйста.

Я медленно киваю. — Больше никакой лжи.

Больше никаких пряток.

Затем пальцы Данте опускаются под мой подбородок, приподнимая его, пока он изучает мое лицо. — Я спрошу только один раз. Есть что-нибудь еще?

Я наблюдаю за ним. Замечаю морщинки в уголках его глаз, едва заметные морщинки на лбу, которых не было несколько месяцев назад. Глубокие круги под ними, щетина, которую он не потрудился сбрить.

Он больше не мальчик. В Cosa Nostra мы стареем молодыми, стареем через насилие и смерть, и свидетельство этого я вижу на лице Данте.

Как и у всех нас.

Его глаза угрожающе закрываются, когда он читает выражение моего лица. — Расскажи мне.

Это правда.

Эта последняя, окончательная истина.

Я облизываю губы, заставляя себя произнести слова, которые скрывала даже от Дома. Окончательная правда о тех часах и днях после того, как у меня забрали мою дочь.

Правда, которая оставалась безмолвной даже во время моего пребывания в комплексе Азанте. Через ужасные, мучительные часы, которые я провела с Ридом и Сальваторе, пока они исследовали мое тело, оценивая его, обсуждая его, пока я лежала там, пойманная в ловушку и связанная, я цеплялась за эту мысль всем что во мне было.

Потому что была одна вещь, которую они не проверили. Один тест, который изменил бы все, если бы они до этого додумались.

Но они этого не сделали. И я держалась за эту мысль, держалась за нее даже тогда, когда проснулась с обрывочными воспоминаниями о черном балдахине и обнаженной коже.

Мое дыхание начинает учащаться.

Затем теплые пальцы на моем лице, обводящие кожу. Бесконечно нежные. — Вернись ко мне.

Я моргаю, прогоняя эти мысли прочь, когда их заменяет лицо Данте. И я не отрываю от него взгляда, позволяя этим словам вырваться наружу.

— Мой отец... после того, как я родила Алессию. Он перевязал мне трубы, Данте.

Мера предосторожности, сказал он. Чтобы предотвратить любые проблемы в будущем.

Но мы оба знали, что это еще одно наказание.

У Алессии не будет братьев и сестер. По крайней мере, не из моего тела. Никто из них, эти мужчины, которые так много отдали для меня, никто из них никогда не увидит меня такой, никогда не увидит, как меняется и развивается мое тело, как это было в те месяцы, раньше.

Этот выбор был украден у меня, у всех нас.

Если мы победим Маттео, у линии Корво больше не будет наследников.

И в Cosa Nostra, где семья — это все... может быть, это что-то меняет.

Данте резко втягивает воздух, его лицо бледнеет. — Кэт.

Я пытаюсь отвести от него взгляд, но он сжимает мое лицо, удерживая на месте, изучая выражение моего лица, его брови хмурятся. — Ты думаешь, меня это волнует? Хоть что-нибудь из этого?

— Это важно, — тупо говорю я. — У нас не будет наследников, Данте.

Никого, кроме Алессии. И это только увеличивает опасность над ее головой.

Он притягивает меня ближе, и я кладу голову ему на грудь. Он проводит пальцем по пятнам крови, которые все еще покрывают мою кожу, по впадинам под моими глазами, которые, я знаю, темны от следов моих собственных кошмаров. Об этих последних нескольких месяцах без него.

— Я ненавижу, что он так поступил с тобой, — наконец говорит он. Его голос мрачен, пронизан гневом. — Я бы убил Джозефа за это, Кэт, если бы он был здесь. То, что он отнял у тебя этот выбор, непростительно. Но это ничего не меняет в том, что я чувствую к тебе, tentazione. И другие почувствуют то же самое. Есть варианты, которые мы можем рассмотреть, если ты этого захочешь. И если этот день никогда не наступит, то это не имеет значения.

Мои глаза сжимаются, облегчение проникает в мои кости от абсолютной честности в его голосе. — По крайней мере, на одну причину для беспокойства меньше.

И он замирает, когда я осознаю, какие глупые слова я произнесла о времени, которое мы провели порознь. Мы оба неподвижны, напряжение окутывает нас. И я слушаю, как его дыхание становится неровным под моей щекой, как громыхает его сердцебиение.

Чего бы он не подозревал, я только что подтвердила это.

— Кэт.

Глаза Данте темнее, чем я когда-либо видела, когда поднимаю взгляд. Его кожа туго натянута вокруг этих глаз, этих глаз, которые мерцают чем-то более темным, чем я когда-либо видела в них. Его руки сжимаются на мне, затем сразу же ослабевают. — Quel figlio di puttana.

И его голос ломается на этих словах. Его рот открывается…

— Не надо, — выдавливаю я, мой голос становится хриплым, а сердце тяжело колотится в груди. — Не спрашивай меня больше. Пока нет. Prego, Данте. Не заставляй меня лгать тебе, когда я только что пообещала этого не делать. Я здесь. Это не имеет значения.

Ну вот, я уже нарушаю свое обещание больше не лгать ему. Потому что это действительно важно, и мы оба это знаем. Но он не настаивает на большем.

Вместо этого он закрывает глаза, боль проступает в каждой морщинке его лица, и я делаю то же самое, когда он опускает свой лоб, прижимаясь им к моему. Наше дыхание сливается воедино.

— Это важно. Ti amo. — Его губы движутся выше, прижимаются к моей голове. — Ti amo, Кэт. Несмотря ни на что.