— Кэт.

При моем бормотании между ее бровями появляется небольшая морщинка, но глаза она не открывает.

Осторожно я подтягиваю голубое флисовое одеяло, прикрывая ее потрепанное платье. На данный момент это всего лишь лохмотья и кровь. Мой взгляд задерживается на моих собственных руках, так близко от ее лица.

Все в шрамах и крови.

Как и все мы.

Я снова окидываю взглядом ее неподвижную фигуру, оценивая ее, даже когда убираю руки.

Здесь.

Она здесь, в безопасности и далеко от поля боя, которое мы оставили позади.

До следующего раза.

Проведя рукой по лицу, как будто я мог стереть свою усталость, я рухнул в кресло напротив Данте. Его пальцы скользят по смятой фотографии в его руке, но он смотрит в окно, его лицо ничего не выражает.

Я опускаю взгляд на фотографию, улавливая намек на бронзовые завитки. Моя грудь начинает сжиматься.

А потом я отворачиваюсь.

Когда он наконец заговаривает, его голос хриплый, возможно, из-за дыма или драки. Темные следы засохшей крови все еще на его лице, когда он обращает на меня свои чертовски знакомые зеленые глаза. — Она спит?

Я киваю, и он наклоняется вперёд, заглядывая через меня, будто хочет сам убедиться, что с Кэт всё в порядке.

Или, возможно, просто проверяет, действительно ли она здесь.

Как будто события этой ночи, а сейчас уже, наверное, прошлой, были лишь жестокой шуткой, призванной заставить нас поверить, что мы могли победить… после всех потерь, которые мы пережили снова и снова.

Проверка ее состояния — это то, от чего никто из нас не смог удержаться в эти последние спокойные часы.

Она свернулась в кресле и позволила нам это делать, без своей привычной дерзости. Просто… сидела там, бледная, в окровавленном платье, молчаливая, с холодными пальцами, сжимающими мою руку, так же крепко, как я держал её.

Мы просто сидели. Я смотрел на неё, а она в окно, безмолвно наблюдая, как за стеклом кромешная тьма постепенно сменяется золотым светом рассвета, и мир проносится под нами.

И впервые я понятия не имел, о чем она думает. Какие кошмары могли скрываться за этими глубокими карими глазами.

Я снова смотрю на неё: интересно, кого она пытается обмануть, сжав веки так крепко.

Я знаю её, знаю, как она двигается, знаю её жесты. Знаю её, возможно, даже лучше, чем она знает себя. И она не обманет меня.

Ни Данте. То же осознание отражается на его лице, челюсть сжимается. Он заставляет себя отвести взгляд и снова посмотреть на меня.

Интересно, чувствует ли он себя таким же беспомощным, как я, теперь, когда не осталось врагов, с которыми можно сражаться? Не в этом самолете, хотя напряжение в воздухе говорит об обратном.

Вцепившись в подлокотник, я делаю глубокий вдох. — Сколько еще осталось до того, как мы туда доберемся?

Он смотрит на часы. — Может быть, час.

До приземления в Палермо остается час, и тихий покой, который мы обрели за эти часы под открытым небом, снова разрушается.

Когда на этот раз я встречаюсь с ним взглядом, мой собственный голос звучит мрачно. — Нам нужно перегруппироваться.

— Именно это мы и собираемся сделать.

Отвечает не Данте. Джио садится на свободное место рядом со мной, пустой стакан болтается в его руке. Он выглядит хуже, чем Данте, глубокий порез над его левой бровью уже затягивается, даже несмотря на то, что синяки вокруг глаз продолжают приобретать ярко-фиолетовый оттенок. — Но мы заслужили несколько дней отдыха, Дом.

Мои руки сжимаются на подлокотниках. — Маттео не нужно несколько дней. Каждый час, который мы ждем, — это преимущество для него.

Нет, ему не нужно дополнительное время. Не тогда, когда он даже не участвовал в этом бою. Невредимый, сидящий на своем гребаном троне в доме семьи Кэт, а его приспешники пьют, трахаются и дерутся вокруг него.

Ты ушел.

Эта мысль снова и снова крутится у меня в голове, сопровождаемая тяжёлым грузом вины, оседающим в животе, как свинец.

Я просто… ушёл. Оставил его там, развернулся и ушёл.

Я мог бы попробовать, мог бы попытаться ради Кэт, но всё, о чём я тогда думал — добраться до неё как можно скорее.

Какой же из меня гребаный силовик.

Интересно, что он чувствует, когда его ручной убийца пропал.

Джио пристально смотрит на меня. Когда я встречаюсь с ним взглядом, он проводит рукой по подбородку. — Мы встречаемся с Люком. Это... это должно быть нашим приоритетом прямо сейчас.

Мы оба старательно избегаем смотреть на Данте. Он крепко сжимает фотографию.

— А потом, — уверенно продолжает Джио, его тон не допускает возражений, — мы отдохнем. Мы никому не принесем пользы, если будем измотаны. Мы отдохнем, восстановим силы, а потом... тогда мы сможем планировать.

Отдых.

Мои руки сжимаются сильнее. Я не могу придумать ничего хуже гребаного отдыха, чем погрузиться в собственные мысли.

Я хочу драться.

Хочу почувствовать кровь под ногтями, хруст костей. Мне нужно это, напряжение в моих венах, даже сейчас побуждающее меня ввязаться в драку.

Если я не найду способ выпустить наружу ярость, бурлящую у меня под кожей, то она вырвется наружу.

Джио смотрит на меня. Моя голова дергается в знак согласия. — Где Азанте?

Голубые глаза сужаются. — В задней комнате. Проверяет, как там его мать.

И, без сомнения, избегает нас.

Позади меня раздаются шаги, и мужчина, о котором идет речь, появляется, когда я оглядываюсь через плечо. Мы все наблюдаем, не пытаясь скрыть это, как он наклоняется к Кэт и откидывает ее волосы назад, его широкие плечи ненадолго скрывают ее, прежде чем он выпрямляется.

Он не уклоняется от наших взглядов. Вместо этого он встречает их, прежде чем кивнуть на пустой стакан Джио. — Еще что-нибудь осталось?

Стефано Азанте выглядит таким же измученным, как и любой из нас, но мои плечи напрягаются, когда Джио машет рукой в сторону стойки с одной стороны самолета. — Угощайся сам.

— Grazie. — Бормотание, когда он проходит мимо нас, почти беззвучно. Мы ждем, пока он вернется, наполняя граненый хрустальный бокал янтарной жидкостью на несколько пальцев. Он опрокидывает его, как воду, выпивая большую часть одним глотком, прежде чем повернуться к нам лицом. Он не утруждает себя тем, чтобы сесть, занять пустое кресло рядом с Данте. — Итак.

Значит, вот мы и здесь. Без одного.

И я бы хотел, чтобы Люк был здесь, со своим гребаным непочтительным обаянием и сарказмом, чтобы поднять настроение. Странно чувствовать такую потребность, когда я провел большую часть последних трех месяцев, отчаянно желая, чтобы он был где угодно, только не рядом со мной.

Он сыграл свою роль. Безупречно разыгрывал легкомысленного плейбоя, так хорошо, что мы все усомнились в нем, подумали, что он отвернулся от нас, от Кэт, в пользу того, чтобы присоединиться к победившей стороне в этой чертовой войне.

Интересно, какие шрамы это на нем оставило.

Я поднимаюсь с кресла, протискиваясь мимо Стефано, чтобы взять свой напиток. Я не утруждаю себя стаканом, вместо этого хватаюсь пальцем за горлышко бутылки, и он напрягается, когда я протискиваюсь мимо него, чтобы пройти на свое место. Как будто готовясь к ссоре.

Как ему, блядь, и следовало.

Я не забыл.

Я никогда забуду.

Метка Азанте, выжженная на ее гребаной коже. Обещание, которое я дал.

И когда наши взгляды встречаются, я знаю, что он думает о том же.

Бренди обжигает, и я радуюсь этому, этому легкому уколу боли. Я делаю второй глоток, потом третий, пока Джио не начинает неразборчиво ругаться. — Потише, Дом.

Игнорируя его, я перевожу взгляд на Стефано. — Почему ты здесь, Азанте?

Напряжение нарастает. Данте выпрямляется на своем кресле, его взгляд также останавливается на Стефано, в то время как Джио переводит взгляд между нами.

Стефано не отводит взгляда. Он встречает мой пристальный взгляд, расправляя плечи. — Потому что, куда она, туда и я.

Красный.

Наплывает туман, угрожая застлать мне глаза, и я борюсь с ним, борюсь каждой клеточкой своего тела. — Ты ходячий мертвец, мать твою, если думаешь, что я позволю тебе приблизиться к ней. Будь благодарен, что ты все еще жив, Азанте, и это только потому, что у тебя есть они.

Я указываю на Джио и Данте, когда он напрягается. — Не называй меня Азанте.

— Теперь ты получишь свое наследие, — указывает Джио, нахмурившись. — От этого никуда не деться.

Но Стефано только смотрит на меня немигающими темными глазами. — Я не хочу никакой долбаной части этого наследства. Оно может сгореть дотла, мне все равно. Возьмите это. Заберите все, что осталось. Я никогда не хотел этого.

Я делаю еще глоток, разглядывая его. Я никогда не слышал, чтобы он говорил так много сразу, не говоря уже о такой горячности в его тоне, никогда не видел, чтобы его лицо залилось краской, как сейчас.

— Такой чертовски преданный, — бормочу я, и на этот раз на его лице появляется ярость, когда он подходит ближе. Ярость, которая почти, почти совпадает с той, что бурлит у меня под кожей, когда он наклоняется.

— Я верен тем, кто мне дорог, Росси. Катарина попросила меня пойти с ней, поэтому я здесь. И единственный способ заставить меня уйти от нее — это приставить пистолет к моей голове и нажать на гребаный курок. Хочешь покончить с этим прямо сейчас?

Я выхожу из себя. — Не искушай меня, черт возьми...

Я вскакиваю со своего места, мы оба прижимаемся друг к другу. Джио тоже вскакивает, протискиваясь между нами с приглушенным проклятием. — Basta! Хватит. У нас достаточно гребаных сражений. Она выбрала его, Дом. Возьми себя в руки, и побыстрее.

Я поворачиваю к нему голову, гнев поднимается стремительными волнами, отчего мои руки трясутся, когда я сжимаю их в крепкие кулаки. — Ее, блядь, вынудили к этому. О каком выборе ты говоришь?

Что бы Катарине ни пришлось сделать, чтобы остаться в живых, пока она была погребена в этой гребаной адской дыре, что бы она ни чувствовала, что должна сделать, сказать, чтобы выжить, будь я проклят, если позволю ему держать ее заложницей этого еще хоть мгновение.

Не тогда, когда я уже так сильно подвел ее.

Но Джио качает головой, и в выражении его лица есть что-то похожее на боль, что заставляет меня остановиться.

— Стефано вытащил ее, — тихо говорит он. Его рука лежит на моем плече, сжимая так, как будто он удержит меня на месте, на случай, если я вцеплюсь этому засранцу в яремную вену. — Я был там, за стенами, ждал ее. Я видел ее, говорил с ней. Но она не хотела... она не хотела уходить. Она вернулась, Дом. Не было никакого принуждения. Она решила вернуться на территорию Азанте, и никто ее не заставлял.

Мои глаза устремляются к нему. Она бы не…

— Она вернулась. — Джио колеблется. — Из-за него.

Мой взгляд скользит к лицу Стефано. И оно искажено, искажено чем-то, что удивительно похоже на агонию, сжимающую мою собственную грудь.

— Я бы хотел, чтобы она ушла, — хрипло произносит он, глядя мне в глаза. И в его взгляде читается недоверие, когда он качает головой. — Но он прав. Она вернулась. Она не бросила бы меня и не стала бы рисковать Алессией. И цена...

В моей груди появляется дыра, когда его голос запинается на этом слове.

Его голос становится жестче. — Я не оставлю ее сейчас. Что бы за этим ни последовало.

Мне приходится закрыть глаза.

Она вернулась.

— Итак, — тихо говорит Данте. — Их стало шестеро.

Я отрываю взгляд от Стефано, чтобы вопросительно взглянуть на него. Он машет рукой. — Шесть человек, включая Морелли. Если только мы не ожидаем кого-то еще?

В его голосе слышится дрожь. Что-то грубое, но он смотрит на меня так, словно не прочь дать мне отпор, которого я так отчаянно жажду.

— Что? — Мой тон граничит с насилием.

Он только насмешливо приподнимает бровь. — Я просто уточняю. Есть ещё какие-то неожиданные гости, о которых мы должны знать? Может, бонусы? Есть ли у меня ещё дети, которых ты от меня утаивал, Доменико? Или ты соврал только насчёт моей дочери?

Все вокруг замирают.

Удар Данте попадает точно в цель, и оттого, что он был неожиданным, кажется особенно сильным. Я будто физически отшатываюсь, чувствуя на себе ту ярость, которую он наконец позволяет себе показать, теперь, когда непосредственная опасность миновала.

Предстоит еще одна расплата.

И я знал, что это будет. Знал, что мне придётся ответить и за это, но, чёрт возьми, почти успел забыть, захлебнувшись в боли последних месяцев. И это чувство вины обвивается вокруг моей шеи удушающей хваткой.

Какую бы дружбу мы ни начали строить… Я не вижу, чтобы что-то из этого отражалось на его лице, когда он встает, его пальцы поправляют покрой пиджака, хотя он весь в саже и порван с одной стороны.

Это капо В'Ареццо. Холодный и злой, и он имеет на это право. У меня нет оправданий — кроме одного: я защищал Кэт.

И она всегда будет моим главным приоритетом.

— Данте...

В моём голосе звучит извинение. Тихое и искреннее. Или, по крайней мере, его зачаток. Те слова, которые я ему должен, слишком велики, чтобы уместиться в одном предложении, и слишком хрупки, чтобы озвучить их здесь, под взглядом всех остальных.

Но его собственный гнев слишком силен, чтобы позволить мне что-либо вообще, и я, черт возьми, не могу винить его за это, когда он подходит ближе. Я не двигаюсь, даже когда его палец тычет мне в грудь.

— Тебе не терпится подраться, Доменико. — Я вздрагиваю, но он не сдается, его слова похожи на низкое рычание. — Я, блядь, вижу это, все из нас это видят. И я, блядь, с радостью дам тебе это, но не здесь. Если я могу сдержать свое желание врезать тебе по гребаному лицу за то, что ты держал от меня в секрете мою дочь, тогда ты сможешь сидеть спокойно, пока мы не сойдем с этого самолета и не доставим ее в безопасное место.

Его слова переходят в шипение, когда он оглядывается мне за спину.

Мы все поворачиваемся, как будто все мы синхронизированы с женщиной, которая свела нас вместе в первую очередь.

Но ее глаза остаются закрытыми, даже несмотря на морщинку на лбу.

Бодрствующая, но молчаливая.

И Катарина ничего не говорит.