Этим утром Алессия тихая, без улыбки, когда я осторожно беру ее на руки. Нахмурившись, я подхожу к кровати и сажусь на край. Позади меня работает душ; пустые, смятые простыни говорят мне, что Данте уже встал.

Моя дочь поднимает на меня серьезные зеленые глаза.

— Доброе утро, — шепчу я, проводя рукой по ее локонам и наблюдая, как они возвращаются на место. — В чем дело?

Я тоже не слышу ничего невнятного. Вместо этого она засовывает большой палец в рот. — Ба.

Изучая напряженное выражение ее лица, я задаюсь вопросом, знает ли она.

Сегодня мы уезжаем.

И в мгновение ока меня захлестывает сожаление. Я наклоняю свою голову к ее, мои губы прижимаются к ее голове, когда я вдыхаю легкий аромат мыла, который все еще остается после ванны, которую я неуклюже устроила ей вчера днем.

Позади меня открывается и закрывается дверь.

— Ты был прав, — тихо говорю я, не оборачиваясь.

Мы сожалеем только о тех моментах, которых у нас нет. И у меня сжимается горло при мысли о том времени, которое я провела, когда мы только приехали, держась на расстоянии.

Я не хотела причинять ей боль. Причинять боль себе. Но теперь, когда наш отъезд внезапно надвигается, я презираю себя за это. Потому что того, что у нас было, недостаточно.

Позади раздаётся шорох. Появляется Данте — рубашка наспех накинута, он смотрит на нас обоих. Улыбается… но улыбка гаснет, когда я не отвечаю.

— Обычно я всегда прав. О чём именно сейчас?

— О том, как я всё испортила. — Я качаю головой. — Как я вообще должна снова уйти от неё, Данте?

Она так много уже пережила. Она потеряла Беа, потеряла Пепе. Маттео забрал ее, а Эми заботилась о ней. А теперь я собираюсь уйти и оставить ее здесь.

Он выдыхает. Его пальцы танцуют перед лицом Алессии, опускаясь, когда она просто спокойно наблюдает за ним, не хватаясь за них. — Ты не будешь вдали от нее надолго, Кэт. Только столько, сколько потребуется, и мы оба знаем, что это не затянется.

Маттео не станет ждать, чтобы приехать, как только узнает, что мы вернулись.

— Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать.

— Я и не собираюсь. — Его тон становится жестче. — Я обещаю тебе, tentazione. Ты скоро вернёшься. Ты заберёшь её домой и построишь всё заново, на том, что у вас уже есть. Это время… оно не последнее. Будет ещё.

Его голос звучит так уверенно. Он целует меня в губы, затем в макушку нашей дочери, прежде чем встать. — Завтрак. Кофе. Еще есть время. Мы не уже выбегаем за дверь, Кэт.

Сначала мы подождем.

Алессия, к счастью, светлеет, когда мы входим в кухню. Ее лицо сияет. — Ба!

Стефано поднимает удивленный взгляд. Его глаза скользят по мне, видя слишком много. Или, возможно, вспоминая прошлую ночь, судя по тому, как его губы изгибаются в легкой улыбке. Я бросаю на него едкий взгляд, передавая ему Алессию, и она тут же зарывается в сгиб его руки с громким счастливым вздохом.

Дом, сидящий напротив Стефано, наклоняется вперед, его голос звучит уговаривающе. — Алессия.

Она поворачивает голову между ними обоими, прежде чем распахнуть объятия для Дома. Он усмехается, снимая ее с колен Стефано. — Превосходный вкус.

Улыбка исчезает, когда она хлопает в ладоши и указывает прямо на Стефано.

Данте даже не пытается скрыть смех, когда входит Джио с влажными после душа волосами. — Похоже, новая игра.

Дом вздыхает, и я прикусываю щеку от собственной улыбки, прислоняясь к бедру Люка. Он переворачивает омлет. — Проголодалась?

Не особенно. Но я киваю, наливая нам с Джио кофе, когда он целует меня в щеку.

Завтрак проходит в тишине. Алессия отказывается бросать свою новую игру, поэтому мы наблюдаем, как Стефан и Дом по очереди кормят её омлетом, йогуртом и фруктами, передавая её друг другу, словно посылку, под её счастливый смех.

Я морщу нос при виде йогурта. Фу. Меня так и подмывает вылить его, но Алессия любит его. Вместо этого я принимаюсь за омлет. — Во сколько прибывает твоя мать?

Люк откидывается на спинку стула со свежим кофе в руке. — В любое время. Пилот наготове ожидая, когда мы будем готовы.

Мое сердце сжимается. — Тогда я пойду собирать вещи.

Алессия поднимает взгляд, когда я встаю. — Ма?

Мое сердце. Мое гребаное сердце.

Я протягиваю руки. Я ожидаю, что она отвернется, вернется к своей игре, но она тут же протягивает руки, и у меня сводит живот, когда я поднимаю ее. Она похлопывает меня по щеке, когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, но мой взгляд останавливается на Данте.

Он наблюдает за нами обеими, не скрывая напряжения на лице.

Это и его последний день с ней тоже.

Я наклоняю голову в молчаливом приглашении, и через секунду он оказывается у меня за спиной.

Я опускаю ее на кровать, и Данте устраивается рядом с ней. Пока я собираю кое-какие вещи, накопившиеся у меня с тех пор, как приехала, я прислушиваюсь к ее непрерывному потоку разговора, к взлетам и падениям ее неразборчивых слов, которые Данте бормочет ей в ответ. Я впитываю каждый звук, который она издает, удерживая его внутри себя и накапливая.

Я вернусь за тобой.

Мы меняемся занятиями, Данте собирает свою сумку, а она забирается ко мне на колени и начинает исследовать мои волосы. И моя решимость крепнет, пока я наблюдаю за ней.

Я больше не подведу ее.

Когда раздается голос Люка, Данте застегивает сумку. — Ты раньше не встречалась с его матерью?

— Нет. — Я обдумываю то, что знаю. — Однажды он сказал мне, что она была… громкой. Заботливой.

И, надеюсь, что она не будет возражать против небольшого гостя на некоторое время.

Мы слышим ее раньше, чем видим. Громкий, раздраженный взрыв итальянской речи встречает нас, когда мы спускаемся по лестнице, мы с Данте обмениваемся взглядами, прежде чем они появляются в поле зрения.

У матери Люка карие глаза, как и у ее сына. Они прищуриваются, когда смотрит на него, ее палец поднят и указывает, когда мы останавливаемся. Она едва достает ему до плеч, темноволосая и элегантная, и он поднимает руки, когда она вскидывает свои. Но он улыбается, на его лице смесь грусти и любви. — Маma.

Она снова указывает на него. — Не мамай мне тут, Лучиано Аурелио Морелли. Я до сих пор могу гоняться за тобой с ложкой. Тебе следовало вернуться домой раньше.

Он бормоча соглашается, обнимая ее. Я ловлю ее улыбку там, где он не может видеть, прежде чем она прячет ее под нахмуренным взглядом. Но у нее глубокие круги под глазами, и я вспоминаю, что она недавно потеряла мужа.

Потери, куда бы мы ни посмотрели.

Она вытирает руки, прежде чем повернуться к нам, бросая на Люка выжидающий взгляд.

Он прочищает горло.

— Мама, — он машет рукой. — Это Данте В'Ареццо. И это... Катарина Корво. Это моя madre, Лючия Морелли.

Она оглядывает меня с ног до головы. — Та самая твоя Катарина?

Я внезапно задаюсь вопросом, заливаясь краской, что именно Люк рассказал обо мне своей матери. — Buongiorno, signora. Спасибо вам за то, что пригласили нас в ваш дом.

Люк ухмыляется Данте. — Sì. Моя Кэт.

Взгляд Данте в его сторону можно описать только как испепеляющий, но он наклоняется, чтобы поцеловать Лючию в обе щеки. — Grazie, signora. Твой дом прекрасен.

Она отмахивается от него, и я напрягаюсь, когда она подходит ко мне. Она пристально смотрит на меня, как будто осуждает.

А потом она улыбается. — Benvenuto, Катарина Корво. Мой сын говорит о тебе... Часто.

Люк стонет позади нее от дразнящих слов, и я улыбаюсь ей в ответ, когда она поворачивается к Данте. К Алессии в его объятиях.

Улыбка Лючии Морелли становится шире. — А ты, piccola, ты, должно быть, Алессия. Я слышала, мы с тобой станем отличными подругами.

Алессия берет протянутый палец и размахивает им в воздухе. Лючия поворачивается ко мне, переплетая наши руки. Она щелкает пальцами в сторону Люка, отмахиваясь от него.

— Кофе, Лучиано. Я привела с собой Алонсо, он заберет мои сумки. Ты поговоришь со своей матерью, прежде чем убежишь и оставишь меня. Возьми с собой эту очаровашку.

Данте и Люк вздрагивают. Я смотрю на них, но они увядают под выжидающим взглядом Лючии и исчезают на кухне.

Ничто так не вселяет страх Божий в мужчин Cosa Nostra, как их матери.

Я напрягаюсь, но она только сжимает мою руку. — Тяжело оставлять ребенка.

Сразу к делу. — Я...

— Она будет здесь, — мягко говорит Лючия. — Когда ты будешь готова, и это будет безопасно. Персоналу будет очень приятно побаловать ее, как и мне. Как nipotina. Прошло много времени с тех пор, как у нас в доме были дети.

Маленькая внучка.

Мои глаза начинают гореть, и она гладит меня по щеке. — У моего Лучиано большое сердце, Катарина Корво. Не разбей его.

В ее словах звучит сталь, и я качаю головой. — Никогда.

Остальные появляются позади нас, когда мы входим на кухню, и Люк представляет их невозмутимой Лючии. Когда она их разглядывает, в ее глазах появляется веселье. — У тебя целая коллекция друзей, Лучиано. И все очень красивые.

Она подмигивает мне, и каждый из них краснеет. — Счастливица.

Никто не осуждает нашу необычную группу. Несмотря на требование Люка сварить кофе, Лючия толкает его на стул и эффективно захватывает контроль над кухней, забрасывая нас десятками вопросов и каким-то образом расставляя по пути бесконечные тарелки с едой. Алессия жует мягкое овсяное печенье в руках Стефано, а Лючия склоняет голову набок.

— Ты. Ты молчаливый, да?

Он бледнеет.

Ее голос смягчается. — Ты представишь меня своей маме после обеда. Sì?

— Да, конечно. Grazie, sig… эээ, Лучия.

Она удовлетворенно кивает. Я оглядываюсь по сторонам.

Ни у кого из нас нет такой матери. Возможно, у Джио когда-то была такая мать, как у Стефано Илиана. Дом потерял своих родителей в детстве, и Беа взяла на себя эту роль. Я никогда не знала свою мать. Данте не помнит свою.

Интересно, знает ли она об этом, поскольку накладывает еду в наши тарелки и, не моргнув глазом, вытягивает из нас личную информацию о наших симпатиях и антипатиях? Возможно, она знала их или кого-то еще. Что-то подсказывает мне, что знала, и Лючия Морелли решила взять нас под свое крыло.

Начиная с еды.

Когда мы встаем, чтобы завершить приготовления к отъезду, она уже раскладывает еду по контейнерам, а Стефан неуверенно медлит, бормоча что-то о еде в самолете и яде.

Люк останавливает нас с Данте на лестнице. — Вас это устраивает? Оставить Алессию здесь?

Данте смотрит на меня. — Это твое решение.

— Да. Твоя мать — сила природы, — признаю я. — Она мне нравится, Люк.

Он гладит меня по щеке. — И ты ей нравишься. Я думаю. Но, вероятно, не так сильно, как ей, кажется, нравится Алессия. Она уже обожает ее.

Думаю, меня это вполне устраивает.