Дирижабль выглядел роскошно. Султан не стеснялся собственных богатств, с удовольствием выставляя их на показ. Огромный, веретенообразный корпус, покрытый золотистыми пластинами, светился изнутри пассажирской палубы артефактными огнями, точно гигантский фонарь, парящий в ночном небе. По бортам переливались гербы Османской Империи, а из гондолы доносилась приглушённая музыка, заглушаемая ровным гулом магических двигателей.

Мы прибыли чуть заранее, предполагая, что могут быть некоторые сложности с прохождением на борт: всё же иностранцы на личном судне султана — это не рядовая прогулка. Однако же всё прошло как по маслу. Нас уже ждали. У трапа, выстланного алым ковром прямо на утоптанный снег лётного поля, стоял некто из младших чинов или секретарей султана, в расшитом серебром кафтане и высоком тюрбане с павлиньим пером. Он отвесил глубокий поклон, коснувшись кончиками пальцев сперва груди, затем лба, и, не выпрямляясь до конца, жестом пригласил следовать за ним. Его слабая аура выдавала в нём мага второго-третьего ранга, не более, но выправка и манеры были безупречны.

Увидев, что каюты раздельные, Инари опередила меня и на ломаном османском высказала недовольство. В голосе её прорезались те самые капризные, требовательные нотки, которые так хорошо умеют изображать восточные женщины:

— Прошу простить, но я не ночевать отдельно от свой господин. Закон запретить. Если господин нет рядом, кто защищать бедная женщина в чужой страна?

Она для убедительности прижала ладони к груди и опустила глаза, изображая смирение, но я-то видел, как в глубине её зрачков пляшут золотые искры, Инари откровенно забавлялась.

Похоже, нечто подобное и предполагал османский служащий, потому, ничуть не удивившись, с поклоном приказал слугам нести вещи в мою каюту. Двое дюжих молодцев в шароварах и коротких куртках подхватили багаж и бесшумно исчезли в полумраке коридора. Судя по всему, нас проверяли по принципу «получится — не получится». Не получилось. Османы не особо расстроились, напротив, секретарь понимающе улыбнулся в усы.

— Располагайтесь. Через час Его Султанское Величество ожидает вас на ужин.

Мы с Инари демонстративно взглянули на часы, висящие на стене каюты напротив массивной постели, показывающие полночь.

— Ничего необычного, — произнёс служащий с лёгкой, понимающей улыбкой. — Просто тенеманты живут несколько в ином графике, и то, что для обычных магов — поздний ужин, для тенемантов — обед. Его Султанское Величество предпочитает ночные трапезы.

Что ж, отказ от предложения разделить трапезу с султаном, по сути задержавшимся исключительно ради нас на лишние сутки в столице, ведь его не было на Ярмарке Чудес, было бы верхом неблагодарности. Поэтому мы согласились. Прежде чем отпустить секретаря, я уточнил дресс-код.

«Парадное, но дорожное», — был ответ.

На сборы ушло не больше получаса. Инари сменила дорожное кимоно на более изысканное из тёмно-вишнёвого шёлка с вышитыми серебром хризантемами, а я ограничился тем, что сменил дорожный сюртук на церемониальный камзол с гербом Угаровых. И ровно через час, минута в минуту, нас проводили в огромную каюту, просто кричащую от роскоши.

Каюта эта больше напоминала тронный зал, по какому-то недоразумению оказавшийся на борту дирижабля. Высокий потолок, с которого свисали хрустальные светильники на золотых цепях. Стены, обитые алым шёлком с золотым тиснением. Пол, устланный коврами ручной работы — персидскими, судя по орнаменту, — такой плотности, что нога утопала в ворсе по щиколотку. В центре зала, прямо под самым большим светильником, располагался невысокий столик на резных ножках, окружённый грудой подушек.

Султан не отказывал себе в удовольствиях: будь то женщины, вино, благовония или алхимические изменители сознания.

Столы ломились от блюд, будто Баязед пытался перещеголять коронационный банкет Пожарских. Чего здесь только не было: запечённый целиком барашек, фаршированный рисом и гранатовыми зёрнами; серебряные блюда с пловом, истекающим маслом; пирамиды фруктов, источающих сладкий аромат; крошечные пирожные с фисташками и мёдом, уложенные замысловатым узором. Вдоль стен выстроились пузатые вазы с медными кальянами, источавшими аромат яблочного табака, и молчаливые слуги с опахалами, создававшими лёгкое движение воздуха.

Инари сдержанно хмыкнула, обнаружив на столе некие блюда, присущие её азиатской родине. Она чуть склонилась ко мне, делая вид, что поправляет складку на моём камзоле, и прошептала едва слышно:

— Из традиционных блюд Японской империи: суши и сашими, нарезанные с ювелирной точностью. Из Конфедерации Раджпутана: тандури и бирьяни, приправленные шафраном. Русские здесь тоже есть: пироги с рыбой и икрой.

Я молча кивнул, пробегая взглядом по столу. Впечатляло. Не только разнообразие, но и сам факт: Баязед потратил время и ресурсы на то, чтобы изучить наши вкусы. Или сделать вид, что изучил.

Между тем заиграла лёгкая музыка. Невидимый оркестр, спрятанный где-то за драпировками, заиграл нечто среднее между османским маршем и европейским менуэтом, и вошёл сам султан. Он был облачён не в официальный кафтан, как на коронации, а в более свободное одеяние: тёмно-синий, почти чёрный халат, расшитый серебряными нитями, из-под которого виднелась белоснежная рубашка с высоким воротом. На ногах мягкие сафьяновые туфли без задников, ни короны, ни скипетра, ни прочих атрибутов власти. Только массивные перстни на пальцах оставались неизменным атрибутом султанского образа.

Выглядел Баязед расслабленно, будто действительно встречал нас в собственной опочивальне, и от этого у меня закралось некое предчувствие. Султан выглядел как хищник, в клетку к которому запустили двух ещё ничего не подозревающих кроликов. А Баязед приглядывался к нам, думая, с какой стороны начать потрошить. Свою ауру он сдерживал, но и не скрывал. Он явно не пытался притворяться безобидным, скорее, проявлял вежливость.

Дождавшись, пока он первым присядет как более старший по статусу, мы с Инари после присели с ним за невысокий столик. Множество расшитых золотом ковров и подушечек, набитых лебяжьим пухом, благовония, приятная мелодичная музыка: всё это делало вечер похожим на то, будто мы уже оказались во дворце османского султана. Даже воздух здесь был пряным, чуть сладковатым от дыма кальянов.

— Князь, госпожа Амрапали, — обратился к нам Баязед, и его голос прозвучал мягко, почти интимно. — С момента, как вы шагнули на борт дирижабля, вы стали моими гостями и находитесь под моей защитой. Любой, кто попытается причинить вам какой-либо вред, отвечать будет передо мной. Потому располагайтесь. Дорога предстоит пусть и недолгая, но хотелось бы, чтобы вы провели её с максимальным комфортом.

Мы расселись и принялись за еду, отдавая должное яствам и умению повара султана. Баязед ел мало, больше наблюдал за мной и Инари, за тем, как мы двигаемся, как держим приборы, как переглядываемся. Его тень, лежавшая у ног, едва заметно колыхалась, точно живая.

Утолив первый голод, султан щёлкнул пальцами, и в каюту явились полуголые девушки. Их наряды, если это можно было назвать нарядами, состояли из полупрозрачных шальвар и расшитых бисером лифов, едва прикрывавших грудь. На запястьях и щиколотках позвякивали золотые браслеты с бубенцами, и каждое движение рождало мелодичный перезвон. Девушки принялись танцевать весьма эротичные танцы, с плавными движениями бёдер и с долгими многообещающими взглядами в нашу сторону.

Глядя на это, меня не покидала уверенность, будто девушки стараются изо всех сил и от этого танца зависит их жизнь. Нет, с виду всё выглядело абсолютно безупречно: улыбки, грация, точёные движения. И любой другой мужчина, вероятно, уже был бы готов на всяческие мужские свершения. Но я-то видел ауру страха, исходящую от них. Она, словно дымка от горящих благовоний, заполняла собой всю каюту, и мне стоило немалых усилий сохранять на лице вежливую полуулыбку.

— Если какая-то из девушек вам приглянётся, укажите на неё пальцем, и она сделает всё, что вы пожелаете.

Я отпил из кубка холодный щербет с мятой и ответил, тщательно подбирая слова:

— Знаете, Ваше Султанское Величество, к сожалению, я вынужден какое-то время воздержаться от подобных шалостей. Ибо хороший тон в отношении той женщины, с которой я связал себя узами брака, требует от меня не пускаться во все тяжкие на первой же неделе с момента обряда. Всё же не крестьянку в жёны взял — архимагичку, женщину, равную мне по статусу, по силе и положению. Она заслуживает должного отношения.

Баязед выслушал меня с непроницаемым лицом, а затем усмехнулся одобрительно и понимающе:

— Что ж, князь, ваше решение имеет под собой соответствующие основания. Признаться, после своих официальных браков мне также приходилось некоторое время соблюдать вежливость.

Он взмахом руки дал знак танцовщицам, и те, закончив танец, одновременно поклонились, коснувшись лбами ковра, и осторожно, пятясь, покинули каюту. Слуги, стоявшие у стен, также бесшумно исчезли, и мы остались втроём. Султан подобрался и стал выглядеть собранным и деловым. Его тень перестала колыхаться и замерла, точно змея перед броском.

— Князь, позволите говорить откровенно?

— Конечно, Ваше Султанское Величество. Ваше право.

— Тогда, если позволите, я бы хотел посмотреть товар лицом.

Я отставил кубок и встретил его прямой тяжёлый взгляд без тени смущения.

— Прошу прощения, Ваше Султанское Величество, но Амрапали — не товар. Она жена богов. Это несколько разные вещи.

— Но всё же вещи, — обворожительно улыбнулся мне Баязед, и улыбка эта была отточена годами придворной жизни: вежливая, располагающая и в то же время не оставляющая сомнений в том, кто здесь хозяин. — Я должен понимать, ради чего пускаю иностранца в святая святых Топкапы. Должен признать, ваше описание прошлого Амрапали весьма занятно, но слова — это лишь слова.

Я про себя обрадовался, что мы обсудили с Инари подобный сценарий развития событий. А потому заготовили соответствующее представление. Кивнув иллюзионистке, я передал ей право говорить.

— Повелитель, — обратилась она, и её голос зазвучал мягко, обволакивающе, с той особой интонацией, какой, должно быть, говорили гейши древнего Киото. — Поскольку, находясь в связи с князем, я не имею права дарить собственное искусство кому бы то ни было, даже по его приказу, продемонстрировать собственные возможности я могу несколько иным способом.

— Каким? — нахмурился султан, и его пальцы едва заметно сжались на кубке с щербетом.

— Если позволите прикоснуться к вам — более вопросов у вас не возникнет.

— Госпожа Амрапали, князь, вы ведь понимаете, что, если вы причините мне какой-либо вред, живыми вам отсюда не уйти? — в голосе султана не было угрозы — лишь констатация факта.

— Прекрасно осознаём, Ваше Султанское Величество. И не стали бы обижать ваше гостеприимство подобным поведением. Гадить в чужом доме — ниже нашего достоинства.

Моя шпилька была весьма тонкая, однако же султан, увлечённый разглядыванием Амрапали, не обратил на неё внимания. Его взгляд был прикован к её лицу, шее, рукам — он изучал её с жадностью коллекционера, увидевшего редкий экземпляр.

— Что ж, госпожа, вот вам моя рука.

Инари со звериной грацией перетекла из положения сидя, вставая на ноги. Шёлк её кимоно заструился, зашелестел, и в этом звуке мне почудился шорох лисьих хвостов, крадущихся по осенней листве. Она сделала несколько шагов и вновь опустилась на колени рядом с султаном, накрыв своей изящной ладошкой грубую, привыкшую к рукояти сабли ладонь султана. Тонкие белые пальцы кицунэ с аккуратными ноготками, покрытыми перламутровым лаком, легли на смуглую, покрытую старыми шрамами руку Баязеда. Контраст был разителен: фарфор и дублёная кожа, хрупкость и сила.

В каюте повисла звенящая тишина. Даже музыка, казалось, стихла. Я же затаил дыхание, готовясь ловить лишь отголоски разыгрываемого для врага представления.

* * *

Всё потемнело. Запахи благовоний исчезли, уступив место горячему, солёному ветру пустыни. Султан стоял на холме. Его ноги утопали в горячем песке, но он не чувствовал жара, он чувствовал предвкушение. Внизу, в долине, кипела битва. Армии сошлись, как стаи голодных шакалов, но его взгляд различал каждого.

Правители соседних земель. Те, кто смеялись над ним на советах. Те, кто игнорировали его послов. Те, кто называли его «шакалом Азии». Сейчас они рвали друг друга в кровь.

— Смотри. Здесь они все. Твоя охота начинается, — раздался шёпот за спиной. Амрапали стояла рядом, её глаза горели кровавой жаждой.

Она щёлкнула пальцами, и битва внизу замерла на мгновение, а затем ожила вновь. Только теперь султан почувствовал, что он движет каждым воином, он решает, кто падёт, а кто нет.

Баязед шагнул вперёд, и реальность подчинилась ему. Он оказался в центре схватки. Броня врагов звенела, но для него она была как хрупкая глина.

— Этот, — прошептала богиня, указывая на высокого царя в короне из золотых перьев, — называл твоих предков рабами.

Султан даже не поднял меч. Он просто разорвал тело царя тьмой на части, как перезрелый гранат. Кровь брызнула на лицо султана, и он смаковал её, проведя пальцем по щеке и облизав. Солёная и горячая, она билась на языке ритмом смерти его врага.

— Сладко, — выдохнул он. — Слаще мёда и любой женщины.

— Не тех женщин ты вкушал, — донёсся до него серебристый смех Амрапали.

Баязед двигался через поле боя, как ветер сквозь осеннюю листву. Каждый его шаг был ударом, завершавшимся смертью. Персы, индусы, австрийцы, болгары, трансильванцы и валахи, итальянцы и русские. Перед его глазами мелькали лица всех его врагов. Их позвонки хрустели, головы отделялись одним ударом меча, Баязед слышал хор голосов павших, они пели ему хвалу, их души взлетали к ногам Амрапали, которая парила над полем.

— Ты видишь? — говорила она, и её голос эхом разносился по долине. — Каждая смерть приближает тебя ко мне. Каждый вопль — это нота в твоей симфонии возвышения.

Султан захохотал. Его одежда промокла от крови, но это была не его кровь — это была кровь побеждённых. Он чувствовал себя очищенным и всесильным.

Битва окончилась. Враги превратились в пирамиду из тел. Тридцать два правителя соседних стран лежали у его ног. Кто-то ещё дышал, кто-то хрипел, но все они смотрели на него с ужасом.

— Ты победил всех, — сказала Амрапали, спускаясь с небес. Её стопы не касались земли; она парила над грудой тел. — Но есть один последний враг, которого ты должен победить, чтобы стать истинным богом.

— Кто? — проревел султан.

Она подошла к нему. Её лицо было прекраснее, чем у любой из его наложниц. В её глазах горели битва и обещание.

— Ты сам, — прошептала она. — Ты должен переродиться в крови своих врагов, чтобы стать сильнее. Ты оживёшь во мне.

Она развела руки, и вся пирамида тел засветилась. Из ран павших воинов вырвались красные нити. Они потянулись к султану, обвили его руки, ноги, грудь. И в этих нитях он почувствовал всю мощь своих врагов. Каждую каплю крови, каждый вдох, который они сделали при жизни, всё перешло к нему.

— Это мой дар, — сказала она. — Ты соединишься с ними через меня. Ты заберёшь их силу, и она станет частью тебя. Не в бою — в любви.

Султан не сопротивлялся. Он упивался мгновением.

Тела врагов под ним были тёплыми, ещё хранящими последнее дыхание. Они были ложем. Их рёбра мягко прогибались под его спиной, их руки тянулись к нему, чтобы поддержать, а не убить. Кровь павших стала жидким атласом, в котором утопали его пальцы.

— Ты — мой повелитель, — сказала богиня, садясь на него. — Ты — мой бог. Через тебя я воскресну, а через меня — ты станешь вечным.

Она наклонилась, и её губы коснулись его губ. Он чувствовал, как из его губ вытекает жизнь, но вместо потери он ощутил прилив. Она пила смерть вокруг и возвращала её как силу.

Это был не просто акт, это было безумие смерти и жизни. Он рождал новый мир через насилие и тьму.

— Да, — шептала богиня, её спина выгибалась. — Ты идеален. Ты — мой бог войны!

Она прижалась к нему всем телом, и он почувствовал, как она становится для него всем безумием, разделяет с ним кровь, боль, жестокость и желание власти, забирая гнев, страх и слабость.

Когда кульминация настигла его, весь мир взорвался белым светом. Сотни голосов закричали в унисон, но это был крик наслаждения, а не боли. Он почувствовал, как его семя смешивается с их кровью, как Амрапали впитывает его в себя, как из этого хаоса рождается нечто новое.

Волна наслаждения отступала, когда он услышал эхо шёпота Амрапали:

— Я не боюсь боли и крови, я получаю от них удовольствие так же, как и ты. Но далеко не все разделяют наши пристрастия, потому если князь спросит, что я тебе продемонстрировала, скажи что-нибудь нейтральное.