Я сидел в гостиной городского особняка, разбирая утреннюю корреспонденцию, когда дворецкий принёс запечатанный конверт из плотной слоновой кости бумаги с вензелем османского султана. Сургучная печать с тугрой — каллиграфической подписью Баязеда IV — была цела, значит, письмо не вскрывали.

— Курьер от османской делегации, — доложил дворецкий. — Передал лично в руки, велел кланяться.

Я сломал печать и пробежал глазами по строкам. Написано было на османском — том самом архаичном варианте, на котором мы с Баязедом беседовали на охоте. Почерк изящный, с завитушками, но твёрдый — явно писал личный секретарь под диктовку.

«Его султанское величество Баязед IV, Повелитель Тьмы и Владыка Османской империи, свидетельствует своё почтение князю Угарову и приглашает его вместе со спутницей посетить Стамбул для изучения древних архивов султанской библиотеки. Его величество полагает, что учёные занятия могут быть полезны обеим сторонам и послужить укреплению взаимопонимания между двумя великими родами».

А ниже — приписка, выведенная явно другой рукой, более размашистой и властной:

«P. S. Возможно, там Вы отыщите древность, равнозначную дару для правящего монарха».

Я хмыкнул и откинулся в кресле. Уж более прозрачного приглашения к обмену сложно было представить. Баязед давал понять: он готов обсудить судьбу Амрапали, но хочет, чтобы я лично явился в его логово. Вежливо, дипломатично, с соблюдением всех приличий — и в то же время абсолютно недвусмысленно.

Там же, в приглашении, указывалось, что в случае согласия князя Угарова вместе со спутницей ожидают в полночь на столичном лётном поле, в особой зоне иностранных делегаций. Ни адреса для ответа, ни просьбы подтвердить визит заранее. Всё по-восточному: явился — согласен, не явился — значит, какие-то дела задержали, и тогда уж можно будет отписаться через посольство.

— Что ж, меня в принципе устраивает, — пробормотал я, откладывая письмо.

Однако же от такой ловли на живца, неожиданно обернувшейся для меня поездкой в османский дворец, следовало предупредить Андрея Алексеевича и Тенишева. По-хорошему — ещё и княгиню, но она сейчас была вне досягаемости.

Император сегодня должен был находиться на Дворцовой площади, на ярмарке чудес. Там я и предполагал поставить его в известность о предстоящем отъезде.

С Тенишевым вышло сложнее. Латиф Сафарович словно в воду канул. Когда я поинтересовался у младшего брата, Митрия Сафаровича, в чём дело и где можно поговорить с мурзой, тот удивился не меньше моего: глава рода Тенишевых отсутствовал на коронационных торжествах.

— С первого дня церемонии не виделись, — признался Митрий Сафарович, хмуря брови. — Я ушёл к вам в лазарет, а он вроде бы должен был остаться еще на охоту.

— Нет, — покачал я головой. — На охоте я его искал и не нашёл.

В контексте привязанности Латифа Сафаровича к внучке мне очень не хотелось бы, чтобы он наломал дров. Но тут уж ничего не поделать. Мурза мужчина взрослый, и следить за ним себе дороже. Оставалось надеяться на его здравомыслие. Хотя, положа руку на сердце, я сам, окажись на его месте, вёл бы себя куда более безрассудно.

Что же касается осады Имперской Службой Безопасности Ночиной в нашем лазарете, то она была снята. По информации от Эсрай, ближе к вечеру в госпиталь явился Григорий Павлович Савельев собственной персоной и отозвал всех своих специалистов, поблагодарив ОМЧС за помощь и межведомственное сотрудничество. Моя супруга, рассказывая об этом, не удержалась от комментария:

— Савельев был сама любезность. Поблагодарил Эльзу и попросил разрешения у Угаровых поучаствовать в судьбе девочки неофициально и непублично связями или финансами.

Меня услышанное не порадовало. С одной стороны, Савельев был патологически честным служащим империи. С другой, подобные предложение явно подтверждали, что он либо его служба как-то оказались причастны к произошедшему магическому чрезвычайному происшествию.

Так или иначе, одна проблема решилась сама собой. Эльза по-прежнему лежала в лазарете, и её тандем с Ночиной оставался стабильным. Стабилизировав Эльзу, я убил двух зайцев сразу: спас сестру и успокоил шторм на одном из концов связи, что привело к общему уравновешиванию. Во всяком случае, Резван передал, что жизненные показатели обеих девушек медленно, но верно приходили в норму. Тьма больше не выплёскивалась, и Ульяна начала понемногу приходить в сознание.

Я свернул письмо султана и убрал его во внутренний карман камзола. Теперь оставалось только подготовить Инари к её роли, дождаться полуночи и отправиться прямиком в пасть ко льву. Или, если быть точнее, — в пасть к тенеманту, что было гораздо опаснее.

* * *

Я вышел из особняка и направился на Ярмарку Чудес — туда, где третий, заключительный день коронационных торжеств разворачивался во всю свою пышную, щедрую на чудеса ширь. Это был день, когда император показывался народу и торговал чудесами, но не за деньги, а за саму суть монаршей милости.

«Монарх не берёт — монарх дарует» — гласил девиз этого дня, и вот уже несколько часов Дворцовая площадь за стенами Кремля, обычно служившее плацем для парадов, превратилось в магическую ярмарку.

Третий день коронационных торжеств был открыт для всех подданных без разбора — от родовитых дворян до последнего мастерового. На огромном, утоптанном тысячами ног снегу выросли шатры и палатки всех цветов и фасонов: от скромных полотняных навесов до роскошных, расшитых гербами павильонов древних родов. Над каждым реял родовой штандарт, и каждый предлагал не товар или услугу. Дар — вот что получали подданные в этот день. Маги-лекари принимали больных, алхимики раздавали слабенькие зелья и настои не больше одного в одни руки, боевые маги собирали заявки от желающих пройти отбор в родовые гвардии, семьи артефакторов чинили старые амулеты, маги-природники напитывали маломощные артефакты плодородия, а на дальнем конце площади императорская семья, восседая на походном троне, даровала амнистии и готовилась исполнить одно «разумное желание», вытянутое жребием из тысяч прошений.

Я пробирался сквозь весёлую, гудящую толпу и вспоминал, что у Угаровых в палатке должна была принимать страждущих Эльза вместе с Алексеем Мясниковым. Но из-за ситуации с инициацией Ночиной и магическим коллапсом сестры палатка, скорее всего, пустует. Я уже представлял себе пустой шатёр с гербом Угаровых над входом, к которому будут подходить люди, спрашивать, где княжна, и уходить разочарованными. Может быть, мне самому занять место? Но чем я могу поделиться с народом? Химерологией? Боевыми конструктами? Магией Кошмаров? Всё это вряд ли походило на «дар», который можно безболезненно вручить простолюдину. Я размышлял об этом, уже предвкушая необходимость как-то выкручиваться и, возможно, заняться демонстрацией безобидных иллюзий или овеществлением, когда до моего слуха донеслись обрывки разговоров.

— … а Угаровых-то на площади сегодня артефакты бытовые раздают, а говорили, что княжна лечить собиралась…

— … дык княжна ихняя, Эльза которая, в лазарете Пантелеймона Целителя который уж день лечит!

— … бесплатно! Я сам видел: пришёл с больной спиной — вышел, как молодой. И ни копейки не взяли!

— … там уже, почитай, полтора суток страждущие собираются. Со всей столицы народ идёт. И со всех пригородов!

Я невольно замедлил шаг, прислушиваясь. Толпа гудела, перекатывая новость от одного к другому, точно волну.

— … а другие роды что? У них там по десятку-другому исцелённых, а у Угаровых — сотни!

— … так у них там и оборотни, и лекари, и эти, как их, теневики помогают…

— … говорят, сама княжна на новый ранг пробивается!

Я усмехнулся про себя. Значит, Эльза, сама того не планируя, устроила самую грандиозную демонстрацию родовой щедрости за всю историю Ярмарки Чудес. Без шатра, без очередей, без показной мишуры — просто лежала в палате и исцеляла всех в радиусе поражения, пока перерабатывала Тьму Ночиной в лекарскую магию.

Резван был прав: лазарет Пантелеймона Целителя выдавал такие показатели, что остальным родам и не снились. И это была лучшая реклама для рода Угаровых, какую только можно было представить.

Успокоившись насчёт семейного представительства на ярмарке, я решил отыскать императора и сообщить ему о приглашении султана. В конце концов, отправляться в логово к Баязеду, не предупредив Андрея Алексеевича лично, было бы не просто невежливо, а попросту глупо. Я двинулся к огромному ало-золотому императорскому шатру с фениксом на шпиле, но на троне восседала не императорская чета в полном составе, а две женщины.

Шанталь, новоявленная императрица, и вдовствующая императрица Мария Фёдоровна сидели бок о бок. Шанталь в алом платье, расшитом огненными птицами, с малым венцом на голове, который она то и дело поправляла, выглядела уставшей, но довольной. Мария Фёдоровна, напротив, была образцом царственной невозмутимости: прямая спина, спокойный взгляд и лишь лёгкая тень улыбки на губах. Андрея Алексеевича нигде не было видно.

Охрана пропустила меня в шатёр беспрепятственно.

— Ваши императорские величества, — я поклонился императрицам, как того требовал этикет. — Мне бы переговорить с Его Императорским Величеством.

— К сожалению, император вынужден был отбыть на срочное совещание, — с достоинством ответила моя ученица. — Могу ли я что-то передать ему?

— Благодарю вас за подобную любезность, Ваше Императорское Величество. Я прошу вас передать ему, что отлучусь из страны на несколько дней в связи с получением приглашения от османского султана посетить его в Стамбуле. Приглашение я принял. Отбываю в полночь.

Шанталь не стала глупить и задавать уточняющие вопросы. О пропаже Алисы она знала и прекрасно понимала, что означает это приглашение, и почему я не могу отказаться. Её глаза на мгновение встретились с моими, и в них мелькнуло понимание.

— Я передам супругу, — произнесла она спокойно. — Счастливого путешествия, князь. И да пребудет с вами удача.

Мария Фёдоровна, сидевшая рядом, чуть склонила голову в молчаливом благословении, которое стоило иных слов. Вдовствующая императрица тоже всё понимала.

Я поклонился ещё раз и отступил, растворяясь в толпе. Теперь оставалось только подготовить Инари, дождаться полуночи и отправиться в гости к человеку, который похитил Алису Тенишеву и теперь, сам того не зная, приглашал в свой дом ещё и ту, кто будет искать эту самую Алису у него под носом.

* * *

Прежде чем соваться на дирижабль к тенеманту, я всё же решил проконсультироваться у Тенишевых по поводу самой действенной защиты против магии Тьмы. Поскольку Латифа Сафаровича не было, а Али Шах вряд ли имел полномочия раскрывать семейные тайны, пришлось пообщаться с Митрием Сафаровичем. Тот отыскался в нашем лазарете и сперва смотрел на меня как на наивного юнца, отреагировав вполне ожидаемо:

— Юрий Викторович, я, конечно, понимаю, что у нас с вами союзный договор на несколько поколений, но те, кто выдают собственную слабость, долго не живут.

Пришлось объяснить, куда я отправляюсь со спутницей и чем мне может это грозить. Однако и это возымело весьма посредственный эффект:

— Князь, не вам с вашим резонансом спрашивать у нас совета. Чисто гипотетически: ваш предок мог вмешаться едва ли не в любой магический конструкт, тем и был страшен.

— Митрий Сафарович, — пришлось сделать над собой усилие, чтобы не съязвить, — собственный арсенал я и так знаю. Но бывают моменты, когда резерв исчерпал себя, и маги становятся едва ли не слабее простецов. В таком случае мне пригодится любая информация. Что-то простое и действенное из разряда армейской присказки: против лома нет приёма.

— Обычно в качестве лома выступают Угаровы, — не удержался от шпильки Тенишев, но всё же пошел на попятную: — Если мы говорим о полном бессилии, то здесь всё просто, князь. Свет — лучшая защита от тьмы. Ненадолго задержать тьму может даже обычная яркая вспышка без магии. Касаемо магии, артефакты Светловых и Солнцевых могут сгодиться помощнее. Пока он, как факел, светит в ночи, он может вам обеспечить безопасный пятачок. Но учтите, что свет всегда создаёт тень, а из тени приходим мы.

Здесь было над чем подумать.

— Благодарю, Митрий Сафарович.

К Светловым идти за артефактом смысла не было. У тех с нами был вооружённый нейтралитет, установленный стараниями имперской службы безопасности и императором после смерти главы рода. Солнцевы, вероятно, помогли бы. Но круг света вокруг себя, в крайнем случае, я смог бы создать исключительно с помощью иллюзорной магии.

— Правда, пришлось бы факел зажигать у себя где-нибудь на макушке. Когда солнце светит в зените, человек практически не отбрасывает тени, тот же принцип и здесь. Можно ещё факелом себе поджечь, — прокомментировал мои размышления Войд. — Но это уж совсем на крайний случай. В живом огне тени не спрятаться.

— Спасибо за гуманный совет, — рассмеялся я.

— Так про гуманизм речи не было. Ты искал действенный способ — я предложил, — не повёлся на мою шутку Войд. — А вообще, не знаю, в курсе ли ваши Тенишевы, но в старину у нас имелась специфическая пытка для магов тьмы и ходящих во тьме.

— Какая? — заинтересовался я.

— Их запирали в зеркальном саркофаге, где не было ни капли тьмы. Вокруг саркофага также помещали источники света. Мало того, что уйти в тень они не могли, так свет со временем ещё и физически доставлял им дискомфорт, медленно поджаривая до золотистой корочки. Так что, если хочешь, покажу тебе конструкцию. Вряд ли, конечно, у тебя на коленке получится создать нечто подобное с путём овеществления, но я бы во что-нибудь подобное вашего султана упаковал, уж больно личность охамевшая. Так, исключительно в воспитательных целях.

— За что я вас, ваше святейшество, уважаю, так это за бездонный кладезь информации, поступающей к месту, — похвалил я бывшего Альба Ирликийского.

— Всё, что не особо касается моей жизни, — ответил он мне в том же ключе, — к вашим услугам, сударь.

Между тем полночь наступила хоть и вполне ожидаемо, но чрезмерно быстро. Попрощавшись с супругой и посоветовав ей при желании войти в состав стамбульской делегации обратиться к Митрию Сафаровичу, мы с Инари отправились в гости к османскому султану.