Последнее, что я помню как отдельное существо, это лицо Манон. Она смотрела на меня с любовью. С настоящей, искренней детской любовью, не замутненной тем, что поселилось в ее голове. Или, возможно, именно это нечто и позволило ей сохранить способность любить. Просто теперь ее любовь распространялась не на конкретных людей, а на всю сеть, на все сущее, что должно было стать частью великого единства.

— Не бойся, тетя Элоиз, — прошептала она, сжимая мою руку. — Здесь все вместе. Здесь нет одиночества.

Я хотела ответить. Хотела сказать, что одиночество это цена индивидуальности. Что быть собой, значит быть отдельным. Что именно в этой отдельности и заключен смысл человеческого существования. Но мой рот больше не принадлежал мне. Мои мысли больше не принадлежали мне. Все, что я могла, это стоять и улыбаться, глядя, как гигантский жук поднимается все выше.

Потом пришла тьма. Теплая и уютная тьма, в которой растворялись последние остатки моей личности. Я перестала быть Элоиз, я стала голосом в хоре, каплей в бесконечном океане чужого разума.

Где-то за пределами восприятия, сеть продолжала расти. Она тянулась от дома Клер к поселку, от поселка к городу, от города к другим городам. Люди, еще не подозревающие о случившемся, занимались своими повседневными делами. Они смеялись, плакали, любили, ненавидели, не зная, что с каждой минутой неумолимая серебристая волна приближается к ним. Что скоро их мозг тоже станет «гибким». Что скоро они тоже услышат шепот и увидят звезды, которые не звезды.

В саду у старого дома, где маленькая девочка нашла странного жука, теперь возвышалась колоссальная башня из живого серебра. Она уходила в небо на сотни метров, и на ее вершине, раскинув гигантские надкрылья, сидело существо, которое люди назвали бы чудовищем. Но оно не было чудовищем. Оно было архитектором, строителем мостов между мирами. И его работа продолжалась.