Опять меня понесло в логово зверя. Слишком часто появляться стало опасно. Пусть станет поменьше. Но тут деваться некуда — дело важное. И нужно показать, что оно на контроле. Расследование причин катастрофы 41-го. Но сначала под чай случился разговор с Василевским. Он плотно занимался Кореей — там вовсю шли жаркие бои. И не всегда в нашу пользу. И с этим стоило разбираться. Потому что корейские и китайские товарищи действовали по советским планам, то есть Генштаба во главе с маршалом. И срочно нужно понять: это проблемы исполнителей или американцы имеют против нашей тактики противоядие? Моя разведка работала плотно с ГРУ, так что в моём визите не было ничего особенного. Но после оброненной будто бы случайно фразы Василевский помрачнел.

— Ты почто меня так не любишь, Виктор Семёнович?

— К тебе претензий как раз нет. Ты отлично знаешь, как я к тебе отношусь. Но есть приказ.

Как раз указания не существовало, но маршал всё понял без слов. Он уставился в окно, потом проговорил. Прослушки в этом кабинете точно не было — я ему сам об этом сразу заявил.

— Полетят головы.

— Это уже не мне решить, Александр Михайлович. Но… тебе не кажется, что та история и наши проблемы на Дальнем Востоке одного и того же рода?

— Ты на что намекаешь?

Василевский не злился. Он отлично помнил сорок первый. И что проблемы того года мы так и не разобрали. И кто как не начальник Генштаба знает о проблемах в управлении войсками. Излишек гонористых фронтовиков-генералов. И массовая демобилизация офицеров среднего звена — капитанов и майоров, которые вынесли на себе всю тягость войны. Часть из них начинала свой фронтовой путь безусыми лейтенантами, а то и сержантами. На войне карьерный путь быстрый — если в живых останешься. Вот армия мирного времени — иная.

Это как проклятье какое-то! Требуется прежде всего слепое подчинение начальству, а не выучка и самостоятельность в решении возникающих вопросов. В военных условиях ждать приказа иногда просто некогда — ты быстрее погибнешь. Нужно немедля громить врага, быть инициативным, резким как понос. Безынициативность и губила наших людей летом сорок первого. Как найти баланс между армейской дисциплиной и толикой анархии, свойственной Действующей армии? Впихнуть в уставы невпихуемое? Уладить конфликт между заслуженными фронтовиками и строевиками?

Тут точно сто раз подумаешь! Начнёшь пережимать — получишь смертельные обиды от уважаемых людей. Из-за этого куча ошибок в будущем, когда теория не очень билась с практикой. А зарубежный, да что греха таить, и свой боевой опыт, полученный в кровавых локальных конфликтах, не изучался должным образом. Нам помогла лишь выстроенная на крови система, боевая выучка и надежда на «авось». И поэтому я так ратовал за более широкое участие наших военных во всё-таки чужой для нас корейской войне. Научно-техническая революция только начала разгораться, и поле боя менялось стремительно. Нельзя упускать инициативу из рук!

Одним из рычагов давления на Вождя и военных стал для меня Василий Иосифович Сталин. Мой реципиент с ним уже шапочно знаком — пересекались ранее по служебным и политическим вопросам, в первую очередь в связи с так называемым «делом авиаторов» 1946 года. В этот период Абакумов, будучи министром государственной безопасности, курировал расследование, в результате которого арестовали главкома ВВС маршала Александра Новикова и наркома авиационной промышленности Алексей Шахурина. Василий Сталин, как генерал ВВС и сын И. В. Сталина, также вовлечён в события, связанные с этим делом, и его позиция учитывалась при формировании отношения Сталина к ситуации в военной авиации. Память реципиента подсказала, что Василий Сталин, Абакумов и авиаконструктор Яковлев участвовали в формировании позиции самого Сталина по этому вопросу. Хотя Василий не единственный источник информации для отца. Ну это понятно — Вождь к сыну относился несколько критично.

Но я смог после реинкарнации сблизиться с Василием на почве футбола. 17 января 1948 года его назначили командующим ВВС Московского военного округа, и поэтому он всячески покровительствовал команде ВВС МВО. Виктор Абакумов был преданным болельщиком футбольного общества «Динамо». В 1941 году он исполнял обязанности председателя этого спортивного общества, и даже после ухода с этой должности сохранил к «Динамо» особое отношение. Его главной страстью являлся футбол: по воспоминаниям современников, ни один интересный матч он не пропускал, а команду «Динамо» считал своей собственностью. Он лично следил, чтобы динамовцы получали хорошее снаряжение и судейство на матчах.

Так что устроить нам встречу на стадионе не составило труда, и случилось это ещё прошлой осенью. Василий болел ярко и эмоционально, я не отставал. Пусть «Динамо» и победило, но матчем мы остались довольны. Я между делом предложил проставиться по случаю победы. Василий скептически оглядел своих орлов, но я с яркой улыбкой предложил:

— Пить будем без мундиров. Куда хочешь поехать?

Василий смешливо тряхнул головой:

— У нас есть место для выпивки.

Он любил проводить время в бывшем ресторане «Яр», где с конца 30-х устроили Клуб лётчиков. Я согласился и оставил доверенных людей около входа. Мол, министру МГБ нечего бояться сына Сталина. Накушались мы там знатно. Благо для меня в особняке заранее подготовили лекарства и народные средства. Порча печени — часть моей службы. У комсомольцев восьмидесятых цирроз — вполне профессиональное заболевание.

Так мы и сошлись, но не накоротке. Правда, собирались после уже в «Москве». Я намёками дал понять, что там нас никто не подслушает. Василий дураком не был и согласился с мнением министра МГБ. Он догадывался, что даже такому важному лицу претит постоянно быть под колпаком. Увидел некую «родственную» душу. Я же не давал повода ему усомниться. О политике мы обычно никогда не разговаривали. Вот как-то после обсуждения футболистов я издалека намекнул на возможные события в Корее и возможную роль там реактивной авиации. Василий вида не подал, хотя отлично меня понял — по глазам заметно.

Умный человек и лётчик неплохой. В следующую нашу встречу мы уединились в номере, где поговорили конкретнее. Василий явно загорелся возможностью проверить реактивную технику в деле. Да ещё против пилотов высшего класса. Так у меня появился союзник. На Вождя стали давить с нескольких сторон, и он, убедившись, что дело имеет резон, выдал разрешение. Стоять в стороне, когда бьют твоего союзника, — не самый лучший выход. И к тому времени у нас всё готово. Лётчики набраны, планы свёрстаны. Василий сейчас командовал отдельным авиационным корпусом на Дальнем Востоке, используя своё имя и влияние. Сам Сталин всегда запрашивал в первую очередь информацию об успехах советских лётчиков и явно доволен успехами сына. Не хватало человеку настоящего дела, чтобы развернуться. Ну и у меня с Василием отношения, хоть и не стали приятельскими, оставались вполне рабочими.

По его просьбе я даже освободил из тюрем и лагерей ряд проштрафившихся пилотов-фронтовиков. Даже тех, кто в самом деле виноват в некоторых мелких преступлениях. Провели амнистию. Я, вообще, считал, что можно помилованиями пользоваться почаще. Сталин, как-то выслушав мою просьбу сделать амнистию для фронтовиков к 9 мая, сильно удивился.

— С каких это пор ты стал таким добреньким?

Я серьёзно глянул на Вождя и заметил:

— Нельзя гайки пережимать, Иосиф Виссарионович. Конечно, речь не идёт о предателях и коллаборационистах. Но люди, прошедшие тяготы фронта, имеют право на помилование. Оступиться могут многие, а вот чтобы кровь проливать — необходимо мужество.

Сталин некоторое время ходил по кабинету, думал, потом махнул рукой:

— Подготовь проект указа и списки. У нас и в самом деле в стране не хватает рабочих рук. Пусть на деле докажут, что достойны.

И Василевского я также понимал. Катастрофическое начало Великой Отечественной сильно волновало Сталина все годы, что шла война. Столько делалось для подготовки армии — она увеличилась, новая техника, целые заводы по её производству, и вдруг такие ужасно-катастрофические первые летние месяцы. Сразу после завершения войны на повестке дня встали более насущные вопросы — восстановление разрушенной страны. А тут ещё пришлось напрягаться и бросить силы на создание атомного оружия, и всё это на фоне ядерного шантажа от США. До января 1949 года мы все ощущали себя в опасности.

Но вот наступил момент, и перед Генеральным штабом поставили задачу разобраться, почему так случилось летом 1941 года. Эту работу проводила комиссия во главе с генерал-полковником Покровским, в то время помощником начальника ГШ по военно-научной работе. В 1953 году он возглавил Военно-научное управление ГШ. Получив такую задачу, комиссия и провела своего рода «расследование». Сам руководитель комиссии в армии с 1915 года. Окончил школу прапорщиков. В РККА — с 1919 года. Окончил военную академию, далее находился на штабной работе — дивизия, корпус, штаб военного округа. С началом войны — начальник штаба ряда армий, с апреля 1944 года — начальник штаба 3-го Белорусского фронта. В 1946 году его назначили помощником начальника ГШ по военно-научной работе. Так что человек с опытом, но работа ему досталась аховая.

«Комиссия Покровского» под видом «обобщения опыта Великой Отечественной», уточнения вопросов, связанных с сосредоточением и развёртыванием войск западных военных округов, опросила командиров частей и соединений начального периода войны. И я настоял, чтобы информация о ходе работы доводилась и до меня.

— Александр Михайлович, тебе не нужна правда?

Маршал нервно отставил в сторону подстаканник:

— Правда бывает очень опасной.

— Понимаю! — говорю с нажимом. — Но опасность для родины ещё хуже! Давай начистоту — подозреваешь измену?

Василевский резко побледнел. Он помнил, кто я и что в моей власти. Пусть мы с ним и неплохо сотрудничали. Наконец, выдавил из себя:

— Мне сложно судить…

— Но…

Отважный военачальник еле слышно произнёс:

— Иногда так кажется.

— Ты уж говори, Александр Михайлович, не бойся. Ты последний человек, которого я бы подозревал. Да и на наших генералов бочку просто так катить не позволю, если их вина твердо не доказана. Честью клянусь! Но ты же знаешь, кем я служил на войне. Были предатели, и немало! И просто трусы, бездари и лентяи! Но ведь из-за них люди гибли — которых нам сейчас ой как не хватает.

Поменялся взгляд у маршала — чуть потеплел. За десятилетия в чужих шкурах научился я быть искренним и убедительным. Но поглядывает недоверчиво.

— Виктор Семёнович, у тебя есть предложение?

— Имеется. Ни под каким соусом не наказывать тех, кто будет отвечать на вопросы комиссии искренне. Если преступления в его словах нет. Тех, кто юлит и не желает помогать, вызывать к тебе. Сам со своими людьми их допрашивай.

Василевский задумался. Он уже не раз убедился, что я своё слово держу. Или сразу заявляю о сомнениях.

— А если Сам захочет спросить?

— Я мыслю так: сначала нужно собрать информацию. Ну и тебе сделать соответствующие кадровые выводы. Будешь ли ты доверять высокие посты таким людям? Кто хитрит и обманывает. А что с ними делать дальше — будем решать сообща. Помню сам по войне — не все в жизни бывает однозначно.

Пробило. Довод крайне серьёзный. Иногда можешь так попасть, что вроде и виновен… но не виноват. Но есть и те, по кому верёвка плачет. Да и первые бои в Корее говорят о том, что в армии полно бардака. Не выполнены сроки переброски войск. Не выполняются прямые приказы Генштаба. Не наказаны виновные за это. Доклады от моих людей на местах и жалобы Василия Сталина пошли буквально косяком. Я, конечно, помогаю им попадать в сам Генштаб, но всё же… Маршал не тот человек, что будет терпеть обман и очковтирательство. Он отлично понимает последствия.

— Договорились!

— Тогда, Александр Михайлович, держи меня в курсе. Извини, я побежал — работы стало больше. Там, на востоке.

Василевский меня понимает и крепко пожимает руку. Это наш договор. Я же на пути к лестнице выдыхаю. Кажется, попытка сделать армию хотя бы нейтральной обретает видимые черты.

Мне же работа «Комиссии Покровского» нужна не только для политического влияния. Я и сам хочу по горячим следам узнать правду. Ведь историки и в третьем десятилетии XXI века яростно спорили о событиях лет сорок первого. И конкретно ни у кого не оказалось точного вывода. Слишком мало информации у них имелось, или она глубоко запрятана, или вовсе уничтожена. И хуже всего приходилось тем, кто пытался разобраться честно. Нечем ответить на нападки врагов. И не стоит говорить о всемогуществе Сталина. Он и сам попал впросак 22 июня и вынужден сосредоточить всю полноту власти на себе. Руководство Ставкой подкосило в итоге здоровье Вождя, обнажив его недоверие и повлияв на всю послевоенную эпоху. И такой расклад меня здорово напрягает. Даже я в шкуре всесильного министра МГБ могу далеко не всё. Коалиции этого времени непостоянны. Все участники об этом знают. Будущая судьба Берии тому порука. Да и Вождю наши тёрки не по душе, просто деваться некуда. Паноптикум в высшем эшелоне власти меня здорово раздражает. Всё так зыбко и непредсказуемо. Приходится постоянно лавировать, но и этому есть предел. Такое вот ощущение складывается.

Что есть, то есть. Странностей у предвоенного периода хватало. ЗапОВО образован 11 июля 1940 года и дислоцировался на территориях Белорусской ССР и Смоленской области. На этот важнейший участок обороны страны назначили не случайных генералов. Послужной список назначенцев показывает, что все они обладали воинскими талантами, блистательно подтверждёнными на фронтах Испании, в боях Халхин-Гола и во время финской кампании. Но вызывает недоумение то, как эти опытные генералы готовили округ к войне. Неожиданно перед началом войны, не оповещая Москву, часть воинских сил, предназначенных для усиления ЗапОВО, стала перенаправляться в Киевский военный округ. Сократилось снабжение западного округа всем необходимым для ведения боевых действий.

Таким образом ЗапОВО обессиливался в военном отношении. Тут стоит вспомнить о том, что такое распределение войск являлось исполнением плана Тухачевского. После его разоблачения и расстрела план закрыли. Тогда выходит, что какого-то черта перед войной негласно он возродился генералами ЗапОВО и Киевского особого военного округа. И сразу вспомним, кто поставлен руководить Генштабом и где он до этого служил. Все эти действия оказались прямым нарушением плана обороны, утверждённого самим Сталиным. По сталинскому плану Западное направление являлось самым важным — оно тупо традиционно для всех захватчиков, и поэтому должно быть усилено многократно. При нападении врага части ЗапОВО должны, обороняясь, сдерживать противника до подхода основных войск. Никаких наступательных действий в случае нападения не предусматривалось.

Но генералы ЗапОВО и Киевского ОВО не только подменили утверждённый Сталиным план обороны западной границы, но и саботировали подготовку вверенных им войск к нападению врага. Так, например, не выполнили директиву от 18 июня 1941 года. Сталин приказывал тогда провести воздушную разведку западной границы. Результаты облёта показали полную готовность немецко-фашистских войск к нападению. В тот же вечер 18 июня разослали сталинскую директиву, требующую немедленного приведения всей Красной армии в боевую готовность для отражения нападения врага. Таким образом, у генералов ЗапОВО имелось ЧЕТЫРЕ (18, 19, 20, 21 июня) дня на подготовку к войне! Позже стали утверждать, что этой директивы никогда не существовало. Но тогда почему одним из вопросов комиссии оказался этот:

— «Где вы находились при получении директивы от 18 июня 1941 г.?»

Можно вспомнить и отчёты флотов ВМС СССР от 19 июня 1941 года о приведении флотов в полную боевую готовность. Так же о полной боевой готовности отчитались войска НКВД. Если они отчитывались о боевой готовности, значит, существовал некий приказ или директива, о выполнении которых они доложили.

В своих воспоминаниях ветераны войны указывают, что даже 21 июня на западной границе части ЗапОВО в боевую готовность не привели. Всё шло по уставам мирного времени. Так, бывший механик-водитель Н. Ф. Иринич вспоминал:

— «Вечером 21 июня возвращаемся из танкового парка, командир роты вызывает в свою палатку и говорит, чтобы я 22 июня, в воскресенье, ехал в Белосток на соревнования по плаванию, а в понедельник — в Харьков на курсы инструкторов вождения Т-34».

Вечером 21 июня в войсках ЗапОВО готовились к выходному дню, смотрели выступления артистов самодеятельности и приглашённых профессиональных коллективов. Когда стемнело, в воинских частях начался показ кинофильмов. Вечером 21 июня с большинства аэродромов лётчиков и техников отпустили в авиагородки к семьям, на аэродромах остался только личный состав дежурных эскадрилий. На все звонки Сталина об обстановке на границе и готовности войск командующий ЗапОВО генерал Павлов отвечал о готовности частей округа к отражению противника.

Непонятны и распоряжения командования ЗапОВО по артиллерии. Буквально перед началом войны с тяжёлых орудий сняли прицелы и спрятали их в полковые сейфы. Из-за этого тяжёлая артиллерия не могла быть использована в бою. Полевую артиллерию вообще за несколько дней до начала войны вывели на манёвры из мест постоянной дислокации, оставив пехоту беззащитной. Так же обстояло с зенитной артиллерией. Несмотря на тревожную обстановку, командование ЗапОВО не отменило учебных сборов артиллерии. Из-за этого соединения 3-й и 10-й армий встретили войну без зенитного прикрытия, так как артиллерия находилась на окружном полигоне. Только в 4-й армии, имевшей полигон южнее Бреста, зенитная артиллерия, ускоренно закончив учебные стрельбы, успела вернуться в свои соединения. Орудия размещались в расчёте 3–4 единицы на один километр фронта. Хотя все генералы знали, что у Вермахта принято пробивать оборону противника группами от 30 до 80 танков на один километр фронта. Первый же танковый залп уничтожал все 3–4 орудия.

Много проблем имелось и у военной авиации. Авиация западного округа в основном состояла из самолётов старых типов. Новых насчитывалось около 30%. Остро ощущалась нехватка штурмовой авиации — основного средства поддержки войск. Всего штурмовиков на весь ЗапОВО — 85, из них новых — 8. Из-за недостатка аэродромов самолёты располагались скученно. Часть аэродромов не готовилась, не имела необходимого оборудования, подъездных путей, средств связи, ёмкостей для горючего и запасов боеприпасов. Из 57 оперативных аэродромов, расположенных западнее Минска, к 22 июня горючее имелось только на 22. Часть аэродромов истребительной авиации находилась в непосредственной близости от границы — в зоне, достигаемой огнём тяжёлой вражеской артиллерии. Причём именно на этих аэродромах сосредоточили новейшие самолёты.

Например, на аэродроме Долубово, находившемся в 10 км от границы, базировалось 73 самолёта, из которых 50 — новых МиГ-3. Из-за этого в первые часы войны большинство новейших самолётов на приграничных аэродромах ЗапОВО уничтожила немецкая артиллерия и авиация. Отсутствие необходимого числа боеприпасов и горючего привело к катастрофическим последствиям. Так, одно из самых мощных соединений Красной Армии — 10-я армия — разгромили на второй день войны из-за того, что закончились боеприпасы и горючее. По этой же причине в течение двух-трёх дней полностью уничтожили 6-й и 11-й мехкорпуса. Такая же участь постигла и другие воинские части западного округа.

Склады с боеприпасами, продовольствием, горючим, медикаментами, полевые госпитали и лазареты по чьему-то преступному распоряжению расположили недопустимо близко от границы — в 30–80 км. В первые дни войны большинство из них либо разбила вражеская артиллерия и авиация, либо захватили. К 29 июня на территории, занятой противником, осталось 60% окружных складов от всех имевшихся в ЗапОВО. А потери инженерного, обозно-хозяйственного, медико-санитарного имущества и средств противохимической защиты достигли 85–90% запасов фронта. Практически уже на второй день войны бронетехника вермахта передвигалась на советском горючем.

Недостаточная численность войск ЗапОВО привела к тому, что на каждую дивизию Красной армии приходилось от 40 до 60 км линии обороны, хотя Устав требовал максимум от 8 до 10 км. Бедой стало и то, что из-за оттока сил в Киевский ОВО большая часть дивизий Западного ОВО укомплектована личным составом почти на четверть. Проблема с укомплектованностью экипажами и расчётами существовала в авиации, артиллерии и танковых войсках. Так, например, к 22 июня укомплектованность мехкорпусов офицерами-танкистами составляла 45–55%, сержантами — всего 19–36%.

Таким образом, 18, 19, 20, 21 июня никаких действий по выполнению директивы от 18 июня генералитет ЗапОВО не проводил. Кстати, похоже вели себя и генералы Киевского ОВО. Так, например, командующий Киевским Особым военным округом Кирпонос, который с первым залпом войны автоматически становился командующим Юго-западным фронтом, до обеда 22 июня не разрешал привести войска в боевую готовность. То есть война шла уже восемь часов, а военнослужащие Киевского ОВО продолжали нести службу по планам мирного времени. Так же поступали другие генералы ЗапОВО и Киевского ОВО. Ну как тут не провести расследование?

Меня, например, крайне интересует: чем именно купил себе не просто жизнь и свободу, но и генеральские лампасы Мерецков, освобождённый, по моим сведениям, по личному указанию Сталина? Рискну предположить — поголовной сдачей уцелевших и оставшихся при должностях в РККА подельников по «военному заговору». Возможность уничтожить всех потенциальных предателей наверняка являлась для Верховного важнее, чем жалкая жизнь одного — уже разоблачённого генералишки. И Мерецков, и Павлов прошли «школу Испании», как и многие впоследствии расстрелянные командармы. Сдаётся мне, что Испания как раз и пронизана насквозь троцкистским подпольем, превратившим её в «кузницу кадров» для собственных выдвиженцев. Имелись и персонажи рангом помельче, но тоже при большом количестве ромбов в петлицах. Именно они-то, вовремя «упав на дно», и пересидели «великую чистку» 1937-го. А 22 июня 1941 года решили, что наконец настал их час…

Доложив Сталину о продвижении работы комиссии, я в тот же день заручился его поддержкой. Так что вне очереди побеседую с Понеделиным и Музыченко, вплотную займусь выжившими абверовцами, которые создали сеть ещё от «Остехбюро». Ну и генерал Покровский с Ждановым и Мехлисом перетрясут всех генералов и особистов 1941 года по округам. Письма для них у меня в папке. Так что денёк выдался хлопотным. Ой, я уже прикидываю, как вскорости разозлится начальник Генштаба, получив крайне интересную информацию. И как после этого ряд бывших командармов моментально окажутся во внутренней тюрьме МГБ — по просьбе Василевского. Может, даже позволю себе закатать рукава и лично допросить некоторых уродов.

В голову приходит интересная мысль. Полёт Рудольфа Гесса в Великобританию в 1941 году будоражил умы исследователей много лет. Мотивы и цели этого одиночного перелёта до сих пор вызывают споры: личный порыв, тайная дипломатическая инициатива или что-то ещё? У меня же сейчас есть отличная возможность его выкрасть! Рудольф Гесс на данный момент находится в заключении. После окончания Второй мировой войны его арестовали и содержали как военнопленного на территории Великобритании.

В октябре 1945 года его перевезли из Англии в Германию для участия в Нюрнбергском процессе, где приговорили к пожизненному заключению. С июля 1947 года Гесс отбывает наказание в берлинской тюрьме Шпандау вместе с другими осуждёнными нацистскими деятелями. Выкрасть его оттуда сложно, но не невозможно. Разве что товарищ Сталин может не разрешить — всё-таки международный скандал. Значит, стоит найти убедительный довод.

А там и… Нет, Жуков должен или погибнуть в катастрофе, или гордо застрелиться. Всё-таки он официальный маршал Победы. И это не мне решать. Пока. Отчего-то с каждым месяцем я становлюсь всё более уверенным в своих силах. Тут вокруг матёрые волки, но и я вырос в алабая. Мы ещё посмотрим, кто-кого…