(Наиль)

Настали напряжённые дни по выработке «60-30», как он значится в рецептуре, или бозо, как мы называем его между собой. Сделать его надо много, почти сто тонн, в короткие сроки. Институт долго дремал, но вот начал засылать сюда вестников грядущего аврала. Пригнали кубы с таловым маслом. Пахнущая протухшей, утлой хвоей коричневая масса долго грелась ночами в печи, её укутывали тряпьём и совали шланг от парогенератора. Просыпались по будильнику дежурные, чтоб проверить, не «выбило» ли котёл, не остыла ли печь. Начальство, придя с утра в цех, первым делом бежит проверять, сколько оттаяло за ночь.

Сипец повис над кубом с деревянной палкой. Мешает жижу. Отламывает не протаявшие комки, тычет трубу вакуумного насоса, засасывая его в реактор. Надо набрать почти 600 кг. Труба реактора захлебывается комками, хлюпает, прерываясь сосать, вакуум. Грязное и долгое дело бозо. Идёт обогрев реакторов горячей водой, все четыре мерно гудят на разные лады, вращая чёрную едко пахнущую метанолом взрывоопасную смертельно ядовитую жидкость...

Подходит к концу дневная смена. Шланги лежат, выброшенные на дорожку в цеху, размывая пролитый бозо, который при смешивании с водой становится из черного светло-желтым. Перестают бегать дневные броды. Я пришел в ночную смену пораньше и зашел с заднего входа в цех, оценить обстановку, узнать, что предстоит в ночь, не много ли накидали. Меня определили к Ленке в помощь. Работа не из приятных предстоит-следить всю ночь за циркуляцией бозо в цистерне 19/1, в которую перекачали все готовые до этого загрузки.

Не люблю это мучительно тянущееся ожидание момента, когда предыдущая смена свалит, оставив тебя одного...

192

Стараюсь, не торопясь, переодеться, с расстановкой прибираюсь в шкафчике, завариваю чай, усталые броды, впрочем, сами спешат свалить. Вот и деловой Сипец отъехал с мамкой от цеха. Каракулька долго разъясняла нам значимость ночной циркуляции, видно старик всех основательно накрутил.

Внизу под цистерной, включенный перед уходом Жуком, работает насос. Он гоняет бозо, забирая его со дна стоящей ёмкости и, подняв по трубе, сливает в верхнее отверстие. Ёмкость греется горячей водой, пущенной через рубашку охлаждения.

Ленка домыла полы в коридоре, я завёз с улицы бочки с МЭА и выгрузил вдоль батареи в цеху. Легче делать это, когда знаешь, что тебя ждет награда. Награда для самого себя. Жаль лишь, что наступило время, когда без этой награды делать уже ничего не хочется.

Ленка поставила наш убогий маленький телевизор на стол в раздевалке и пьет чай. Периодически выходим по очереди в цех проверить насос. Разговаривать с ней скучно, я перебираюсь на скамейку возле своего шкафчика, припиваю. Ночь лишь начинается, достаю когда-то начатую книгу, что валяется в числе прочих у Побраса - А.Толстой «Петр Первый».

-Наииииль! - пищит напарница, - ты смотришь за насосом?

-Да! Только что ходил, - через полчаса схожу, решаю я для себя. Не хотелось отвлекаться от начинающих подступать мыслей.

Выпитый пакет дешевого вина даёт о себе знать...

Мир мерк. Я затемнял его и сам погружался в его темнеющие своды. Я готов дарить немногочисленным людям вокруг меня импульсы доброты, удобрять клубни знакомств вблизи моей личности минералами эмпатии. Это может удаваться мне в порывах нахлынувшей тяги объять необъятное, структурировать ползучий хаос в ускользающей полосе длящегося настоящего. Когда ты останавливаешь черную череду несущихся в бездну пьяного забвения дней, поток времени замедляется подобно долгой многочасовой езде в пустой

электричке через сияющий на солнце снежный лес. И ты начинаешь пытаться залатать провалы внутри целостности отрезка осознанного существования, оставить осязаемые результаты от своего копошения в этой необъятной до гула в ушах пустоте, увидеть границы в этой одинокой вечности, схватиться хотя-бы через кого-то другого за очертания живого самого себя.

В такие дни часто застываешь с блуждающим внутри себя взглядом, чувствуя, как что-то огромное, но недоступное в своей рассеянности шевелит возведенные тобой границы, в которых ты разместил, отложил для сохранности всё понятное тебе, нужное, усвоенное, приобретенное, помеченное насечками на умершем прошлом. Такие дни полны насыщенностью созерцания, всё тлетворное, нагроможденное тобой в самом себе, отслаивается, как высохшая плёнка тины с металлических стенок бака, из которого слили воду. И вместе с этим распирает растущее стремление покорять пределы в себе.

Я знаю свои приливы и отливы, границы, до которых добегает волна и долетает пена. А наступают такие чистые дни после того, как заползёшь в темный лаз созданного тобой же лабиринта до самой узкой холодной черты, где пробираешься в манящий и ужасающий провал уже из последних сил, и в руках остается кончик той веревки, держась за которую, ты планировал выбираться назад. В такие моменты ты ищешь знаки, которые подает тебе смерть, стоящая за углом лабиринта, в неразличимой темноте. Волна тянет тебя назад...

А мир мерк, обессиливая настолько, что даже бег по строчкам книг требовал усилий:

«На Варварке стоит низенькая изба в шесть окон, с коньками и петухами — кружало — царев кабак. Над воротами — бараний череп. Ворота широко раскрыты, — входи, кто хочет. На дворе на желтых от мочи сугробах, на навозе валяются пьяные, — у кого в кровь разбита рожа, у кого сняли сапоги, шапку. Много запряженных розвальней и купецких, с расписными задками, саней стоит у ворот и на дворе. В избе за прилавком суровый

целовальник с черными бровями. На полке — штофы, оловянные кубки. В углу — лампады перед черными ликами. У стен — лавки, длинный стол. За перегородкой — вторая, чистая палата для купечества. Туда, если сунется ярыжка какой-нибудь или пьяный посадский, — окликнет целовальник, надвинув брови, — не послушаешь честью — возьмет сзади за портки и выбьет одним духом из кабака. Там, во второй палате, — степенный разговор, купечество пьет пиво имбирное, горячий сбитень. Торгуются, вершат сделки, бьют по рукам. Толкуют о делах: дела ныне такие, что в затылке начешемся. В передней избе у прилавка — крик, шум, ругань. Пей, гуляй, только плати. Казна строга. Денег нет — снимай шубу. А весь человек пропился, — целовальник мигнет подьячему, тот сядет с краю стола, — за ухом гусиное перо, на шее чернильница, — и пошел строчить. Ох, спохватись, пьяная голова! Настрочит тебе премудрый подьячий кабальную запись. Пришел ты вольный в царев кабак, уйдешь голым холопом...— Ныне пить легче стало, — говаривает целовальник, цедя зеленое вино в оловянную кружку. — Ныне друг за тобой придет, сродственник, или жена прибежит, уведет, покуда душу не пропил. Ныне мы таких отпускаем, за последним не гонимся. Иди с богом. А при покойном государе Алексее Михайловиче, бывало, придет такой-то друг уводить пьяного, чтобы он последний грош не пропил. Стой... Убыток казне... И этот грош казне нужен. Сейчас кричишь караул. Пристава его, кто пить отговаривает, хватают и — в Разбойный приказ. А там, рассудив дело, рубят ему левую руку и правую ногу и бросают на лед... Пейте, соколы, пейте, ничего не бойтесь, ныне руки, ноги не рубим».

Наступающее внутренне оживление отвлекает от чтения. Я кладу книгу на колени, заложив страницу полосой оторванной газеты, плескаю в кружку приторное порошковое вино и прикуриваю...

Помню, несколько лет назад нам давали за вредность талоны. Их можно было отоварить в магазинчике-кафешке

«Бахтияр» у центральной проходной. Его держала вороватая жена генерального директора. Цены там были, конечно же, завышены, ассортимент продуктов сер и убог. Студенты набирали полные сумки продуктов и несли домой.

Толстая, хамоватая, но где нужно услужливая и заискивающая, сама часто стоящая у кассы хозяйка кафе являла один из обязательных типажей, без которых картина заводской жизни была бы не полной. Сколько утащено, пристроено и накоплено в крепко сбитых хоромах подобных ухватистых хозяек, где дети и внуки в сытости и достатке растут, подобные родителям, так же по-хозяйски ступая по жизни? А может, страдают и стесняются в душном мире жирных притащенных пирогов, мечтая об ином.

Увидев рабочих парней, входящих с талонами, заведующая хватала добычу. За её спиной открывался не отделенный от прилавка стенкой зал кухни. Там плавали меж огромных старых плит, чанов, кастрюлищ с неизменными надписями красной краской такие же массивные тётки-поварихи. Хозяйка покрикивала на них, внимательно следя. Работяги задумчиво чесали затылки под шапками, выбирали, на что хватит заработанных на вредности талонов. Мы же с Айратом всегда брали пиво в баллонах и жирные жареные беляши, садились за самый дальний спрятанный в закутке за шторами с татарским орнаментом столик. А изрядно опьянев, незаметно от хозяйки кафе и поварих вытаскивали из нижней полки незакрытого холодильника, стоящего недалеко от нас, зеленоватые баллоны «Три Медведя».., Сейчас «Бахтияра» нет, осталась автомойка рядом и стоит здание пожарной части при заводе. А левее почерневший памятник Куйбышеву. Через дорогу есть пара рюмочных, куда ползут после аванса и зарплаты мужики. Чтоб врезать и расползтись по домам. В одной из них работает девушка Ильнура...

- Наиииль!!! - Вбежала встревоженная Ленка, - Я щас дверь открыла, а там уже в коридоре вонища стоит!

Я метнулся со скамьи, уронив на пол книгу, кот, сидевший на полу, испуганно дёрнулся под шкафчик. В страшном предчувствии выскочил в коридор, в нос ударил густой зловещий запах бозо\ Помчался, осознавая, что произошло непоправимое. Сзади затихал крик Ленки. По мере приближения к цеху, характерный резкий запах сгущался. В цеху уже стало трудно дышать. Казалось, бозо был везде, навис над головой, готовясь обрушиться, страшно и удушающе бил в нос. У цистерны 19/1 из фланца насоса хлестала мощной струёй чёрно-коричневая жидкость, сам насос продолжал гнать её на пол под реактора, где темная лужа уже видимо давно, бурля, устремлялась в дырку в полу, ведущую в канализацию. Задыхаясь в парах, я щелкнул выключателем, остановившим беспощадный поток бозо и из последних сил добежал к воротам заднего входа. Распахнув огромные створки, вывалился на улицу. Из темноты цеха выскочила Ленка в противогазе, держа второй в руках. Длинный хобот с фильтром смешно болтался из стороны в сторону, ударяясь по телогрейке. Она раскорячила ноги, встав в проходе ворот, и что-то мычала в маску. Я приподнялся с земли, схватил противогаз и побежал обратно. Судя по огромной луже на полу, вытекло несколько тонн.

Прохудилась паранитовая прокладка на фланце, и хлынуло в образовавшийся зазор. При таком напоре достаточно несколько минут, чтоб выплеснуть треть цистерны. Мысли в панике метались в голове: удастся ли скрыть?! Видимо нет. Но надо немедленно смыть всё в канализацию. Ленка продолжала назойливо ругаться за спиной, бурча что-то в противогаз. Я побежал разматывать шланг, крутанул на полную вентиль с водой, струя окрашивала лужу в светло-поносный цвет. В цеху

была такая концентрация паров, будто Смоляной Человек принимал водяную баню, держа голову над тазиком с бензином, накрывшись полотенцем.

Несколько часов и тонн воды ушло на то, чтобы струя воды, падая на пол, перестала окрашиваться остатками бозо, распахнутые настежь все двери цеха вряд ли могли выветрить помещение в такой срок. Как говорит Жук в таких случаях: «Обосрался ты, братёк!». Ранним утром пришла на смену Лошадь. Сказала, что за пятьсот метров от цеха почувствовала запах.

Не буду описывать, как принял эту новость Жук, как орала Каракулька и, склонив голову, ушёл в кабинет старый чёрт Рашидыч. Ильнур и Побрас сочувственно смотрели на меня как на призрака, который уже начинает испаряться у них на глазах, а Сипович лишь злобно рассмеялся и покрутил головой, словно диву даваясь тому, что мне всё сходит с рук.

Но с рук мне на этот раз не сошло. Цитадель не прощает такого, особенно когда ты висишь на китайском последнем предупреждении, и написанное твоей рукой заявление об увольнении лежит в столе у начальника. Днём я звонил Айрату, чтоб узнать, что там происходит. Но Рашидыч хранил молчание. Дождавшись вечера, я решился позвонить Жуку, Тот вздыхал, что старик непреклонен. Оказалось, что в канализацию ушло пять тонн продукции, которую надо было отгружать уже на следующий день. Извиняться ни перед кем я не стал и даже не стал просить дать мне шанс.

Долгие годы завод прятал нас с Айратом от реальности за бетонным забором в своих неказистых объятиях, мы прижились среди чудаковатого племени потерянных бродов на забытом островке цеха. На этом пустыре твои причуды могли цвести пышным цветом, черствая и скупая мачеха Цитадель была готова терпеть наши слабости не приспособленных к жизни

людей и прощать, кое-чему научила, но всегда брала своё... Я вышел в последний раз из двери цеха в солнечный летний день с черным пакетом в руках. Там лежали вещички, которые я забрал из рабочего шкафчика. Рабочую одежду я раздал бродам. Штаны отдал грустному Банщику, ботинки забрал Ячмень, перчатки и хозяйственное мыло положил возле шкафчика Ильнура. Я обернулся на обеденную Этажерку, поблёскивали на солнце выстроенные в ряд новые металлические бочки. Собаки не стали бежать за мной. Я пошел к проходной.