(Наиль)

«Мальчик хотел, чтобы включили свет.

Думал он, слушая старческий бред:

Стану большим, тоже водки напьюсь. Я никого не боюсь, никого не боюсь»

(группа Ожог, «Колыбельная»)

Глупая Ленка дежурит долгими ночами на заводе одна. Она счастлива, выходя в смену, ей надо всего лишь перейти дорогу напротив дома. Она тащит с собой несколько больших пакетов -в них еда для собак, для неё, рабочая одежда после стирки, часто начальник просит её купить моющие средства. Основная работа дежурящих женщин - что-нибудь вымыть перед сном. Например, полы в раздевалке, полы в цеху, в длинном коридоре. Делят участки между женщинами. В редкие минуты аврала, когда есть работа по загрузкам, им в смену выделяют кого-нибудь из бродов. Но такое бывает не всегда.

Идёт она медленно, навьюченная. Приходит впритык или даже чуть опаздывает. Уже у цеха за ней струятся собаки, знающие, что несут еду. У неё трое детей, старшая дочь уже в классе девятом, русая, похожая лицом на мать, но симпатичнее, она приходила как-то, недовольная, забирать пьяную Лену после одного из затянувшихся бродских отмечаний чьего-то дня рождения. Сердито и деловито протопала по коридору и в раздевалке за шкафами нашла безвольно сложившуюся на диванчике мать. Увела её, помню, сквозь пургу по заснеженным дорожкам, мимо этажерки, мимо «Деловых Линий». Один сын родился умственно отсталым. Однажды, в один из выходных, я стоял в очереди в поликлинику, чтобы забрать больничный лист. В кармане завибрировал телефон. Звонила Лена.

В трубке издавал потусторонние звуки её ребёнок. Я сразу понял, в чем дело и положил трубку. Через пару секунд телефон снова зазвонил. Я подумал, что это теперь она звонит, и снял трубку. На том конце снова требовательно что-то возмущенно хотел сказать сын Ленки. Я положил трубку. Телефон продолжал звонить...

За цехом стоят разваленные кирпичные печи и труба. В

шахте под трубой живёт Смоляной Человек. Холодными зимними ночами он дремлет, завернувшись в одеяло из листа рубероида, бурлит как раскаленный самовар. Лист пузыриться на его спине, стекает на сырую землю. Смоляному замерзать нельзя, остановится жизнь, если прекратит плавиться гудрон его тела. Летом Смоляной прятался в заброшенных пристроях цеха, забирая тепло нагретой за день крыши. По ночам шмыгал по своим делам, попыхивая клубами коптящего дыма, заляпывая черными кляксами кусты недорубленных кленовых зарослей. Весной лежит и ждет, когда растают сугробы и начнет припекать солнце. Зимой он теряет массу, сжимается, выгорая, становится маленьким, как обычный человек.

Трубу ту видно даже с дороги, когда едешь на автобусе по городу. Мелькает перед взором пассажира одной из сотен деталей проносящегося заводского пейзажа. И никто никогда не узнает, что темными ночами в закутке цеха просыпается зловещая копия Ленки и семенит через сугробы в рваных вязаных колготках соломенного цвета. Она пробирается сквозь засыпанные снегом кусты малины, уцелевшие между выброшенных бочек, мимо сваленных веток, обломков от стен, представляющих из себя куски из нескольких склеенных цементов огнеупорных кирпичей, отломившихся единым массивом от шатких стен разрушенных печей. Она несёт кусман рубероида и ведерко горючей жижи для Смоляного. Поддев ломиком люк, плещет в отверстие шахты, дурёха. Благодарно клокочет Смоляной...