(Наиль)

«Когда я постарею, растворюсь как дым из труб в промзоне»

Когда я состарюсь, я буду сидеть на первом этаже старой дачи на краю города и с безразличием слушать веселый топот приехавшей на выходные молодежи над головой.

А пока мне всего лишь 35 лет. Я шагаю, обходя натёкшие в автомобильные следы лужи, в приятном вечереющем настроении. Над продуктовыми магазинами висит мартовский закат. В чёрном пакете - вырванный с боем злополучный баллон, 2,5 литра. Лежал он у меня два дня, заныканный под одеждой в шкафу в надежде на вечернее. Но Фарида наткнулась на него, на ровном месте начались ультиматумы, обиженные физиономии, кислые мины.

В случае конфронтации могло случиться... Хрен знает, что могло произойти... За эту черту я переступал не так часто, слава богу, мой разум давно научился тут же забывать острые углы бытия, как мягкотелый «морской огурец» он заползает в теплую воду привычных удовольствий. Но рубцами в памяти остались тяжелейшие разговоры, слёзы отчаяния. Они пытались наколоть меня на свои вилы вины, но я не позволил себе разжать иглы, обнажив пушистое брюшко искренности. Это точно не моё. Тупорыло врезаясь в эти разговоры, я отползал в свою вселенную, где меня никто не разглядит сквозь толщу мутной воды. Да, я усвоил - не стоит создавать повторений такого. Потому что я интуитивно чувствую, что там, за чертой, таится и ждет своего наступления новая, более жуткая степень падения. (Про себя я называю иногда это таким словом/ И там уже придется выделять еще больше слизи и ползти ещё глубже, 146

чтоб тебя не нашарили в темноте вилами.

Поэтому, когда баллон был найден, последовал разговор, я не стал совершать диверсий и приуныл. В этой непостижимой безысходности я знал, что надолго меня не хватит-хоть из дома беги в шерстяных носках по водянистой кашице снега -впереди два дня выходных. А это ж пиздец!

Испепеляющая жажда толкает немедленно взорвать этот шипящий серыми помехами еле тусклый экран, в горле клокочет что-то неумолимое, отключив разум. И тут звонит студент и просит выйти за него в ночь с субботы на воскресенье!

С этим не поспоришь - веская причина. Семье крыть нечем -сказал, что начальство попросило срочно выйти. Про то, что просил меня студент, а не начальство, умолчал.

А будут звонить в цех на рабочий, я на месте.

Субботним днем дежурит Лузга. Смену ей сдавать к семи вечера. Я притопал к шести. А Лузга уже собрана, сидите раздевалке, курит. Сходила в душевую, переоделась, наверное, еще часов в пять, думаю я, здороваясь. На лице удивление мелькает, думала, студент к семи придет. Тут же осматривает, уже в глазах вижу, додумывает за меня мой вечер. Бежит Жуку звонить, что будет раньше, тот сегодня дома.

Жук строит дом, за городом в километрах 20-ти участок купил в деревне. До этого мыкались в «двушке» двумя семьями - сестра Лузги с семьей, Жук с Лузгой и их двумя детьми, у каждого от бывших браков.

Заводская пара. Старший мастер и аппаратчица Лариса. На заводе и роман закружился, ещё в 151-м, на глазах у бродской публики, еще у Лейли морщинок не было на груди. Говорят, Лейля тоже за Жука билась, при муже будучи. С тех пор лет

десять пролетело меж вентилей паровых, и завод пообтесался, потеряв втрое цехов, Жук давно уже, лет пять, как не пьет...

Мыкались он и в квартирке с роднёй долго и мучительно, терпеливый Жук и взрывная Лузга. Теперь всеми силами строят новый дом. Жук нанял фирму, которая собирает каркасные дома, кредиты наложились на кредиты, строители не успевают по срокам, но Лузга видно, что довольна. Да и Жук тоже. В свой дом возвращаться приятнее.

- Чё ж ты, бляха-муха, не сказал, что раньше будешь?! Ленар бы хоть позвонил. Предупредил, что ты вместо него, балбес! Я уж хотела дверь закрывать, на остановку идти.

Лузге сегодня на загородном автобусе ехать, Жук не повезёт. «Коська-то со строителями».

«Да я знаю, куда вы ключ прячете. Сказал он мне...»

Лузга хохочет, грозя пальцем. Секрет дежурных-по выходным, чтоб не ждать сменщика, наловчились уходить пораньше, спрятав ключ от замка с входной двери под козырёк неработающего электрощитка. Начальство знать не должно -цех остается без охраны со всеми своими бочками, нержавейкой и другой наживой для бродящих по заводу воров. Иногда ключ передают друг другу в руки уже за проходной. Обмен сменами Рашидыч еще терпит, но такие аферы попахивают скандалом, как сказал бы Жук.

Иду за ней по коридору, захлопываю щеколду, поглядев в глазок на джинсовую задницу, шагающую к проходной.

...И сразу стало тихо-тихо! Иду пустым коридором обратно в раздевалку. Цех в выходные бесшумно дремлет. Лишь щелкают в тишине бочки с МЭА, остывая. Или с протекающей крыши срывается капля, цепляя шуршащую пленку, которой заклеены треснувшие окна с зимы. Еле слышно тарахтят где-то далеко

погрузчики.

Хлопает за мной деревянная дверь в раздевалку эхом в высоченных потолках.

В журнале почерком Каракульки велено «убираться в производственных помещениях». Это чтоб хоть что-то написать - работы в эти недели мало. Можно вообще в цех не выходить. Хотя... Завтра утром Сипович примчится на воскресное дневание - выбил через мамку временно сменное бродство, чтоб на второй работе успевать. Подрядился где-то бочки по ночам мыть.

А Сипович до чужой работы доёбистый, каракулья порода. На говно изойдет, ему тоже полы в цехе мыть оставили, вторую половину.

Помню, как-то в ночь он выходил, а мы днем загрузки делали, не успели закончить. А ему сливать было задание. Пока мы переодевались, помчался в цех, видит, реактора крутятся, значит, еще метанол закачивать. А еще ждать, пока остынет.... Забегает в раздевалку, обиженным голосом орёт, что мы специально не закончили, ему оставили. Дверью саданул, выскочил в своем сером бушлате. А мы в тот день две машины на морозе разгружали. Еще отправка была. Ругаться даже с ним сил не было тогда.

Недолюбливаютза это наши его. Недоверчивая порода, заранее хуёво о людях думает. Спорил потом с нами еще несколько месяцев.

Так что придется в цех сходить. Но сначала... Вытаскиваю из пакета принесенное. Скоро должно полегчать. Теперь можно и в цех.

Разматываю пожарный гидрант, открываю кран. Лью на дорожки, смываю следы от колёс тележек, коричневые разводы

талового масла с кусочками отколотой плитки, сгоняю всё струёй к дырке слива под реакторами. Хлопают на ветру пакеты на окнах, заставляя вздрагивать. В пустом цеху много тёмных углов, в которые что-то не хочется вглядываться. Замочив свой участок, сваливаю. И не думая оборачиваться в темноту.

Кажется, что время остановилось. Вот он я, вот моя голова. Есть то, что надо и есть то, что хочется. Всегда выбирал второй вариант. Находиться в этой тишине, где под высоченными бетонными потолками убого пригвоздили к полу наши корявые шкафчики и облезлые скамейки, желания никакого! Вытаскиваю всё из морозилки. Цепляю пальцем кружку и выхожу на улицу.

Скамейка вся мокрая. Потеплело внутри, отпускает. Забираюсь на скелет этажерки по боковой лестнице.

Лестница наварена из арматурин лет, наверно, еще сорок назад. Кое-где перила отделились от бетона и шатаются. Ещё пролёт, и я над нашим цехом. За ним раскинулся синевой сайдинга новый завод. Вижу поблескивающие белизной трубы нового оборудования, яркий свет за пластиковыми окнами. Там царит дисциплина и контроль. Строгость хозяев жизни. Хочу ли я туда? Конечно, нет.

На этажерке сохранились толстенные стеклянные фонари без лампочек. За многие годы в них просочились дожди и на дне чаш плавают мушки. Отсюда видно, как за забором завода едут большие красные автобусы. Темнеет быстро, будто, как только я решил начать спускаться, село солнце. Сиротливо горит лишь лампочка над входной дверью. Вечер ускоряется к ночи. Я уже не я.

Наламываю досок для костра из сломанных при погрузке поддонов. Уже смело ступаю в цех, сливаю из реактора 6-1 «60-30» в бутылочку. Он вспыхивает мгновенно, брызнутый на

доски в бочке. В ночи пылает костёр. Проснулись в конуре щенята и высыпали на сырую весеннюю землю. Прыгают как черные львята. Вот он я, один на всём заводе. Скоро лягу на кушетку, накрывшись ворохом старых покрывал, поближе к самодельному электрообогревателю, закрыв на шпингалет все двери...