Глава сорок пятая

На следующий вечер я иду по улице, пытаясь взять след Селин или Женевьевы, когда у меня звонит телефон. После очередного долгого и безрезультатного дня я отвечаю машинально, решив, что это один из моих информаторов с новостями.

— Алло? — мое приветствие звучит грубо и устало.

— Принял решение, красавчик? — мурлычет в трубке Женевьева.

Вот же сука.

Я выпрямляюсь как струна, и из груди само собой вырывается рычание. Смотрю на экран и понимаю: номер неизвестный.

Украдкой осматриваюсь, пытаясь высмотреть эту мерзкую тварь, но ничего не замечаю.

— Да, вообще-то. После долгих раздумий я решил, что ты можешь пойти нахрен.

Мой ответ не впечатляет Женевьеву. Она фыркает, и я слышу, как браслеты звякают друг о друга, когда она поправляет телефон.

— Ты знаешь, на что я способна, Завьер. Не вздумай, мать твою, играть со мной. Я без раздумий оторву голову твоей хорошенькой подружке. Клянусь, я это сделаю.

— Я не собираюсь снова сходиться с тобой. Вбей это в свою твердолобую башку.

Прохожий бросает на меня косой взгляд, услышав, как резко я говорю, и я отхожу в тень.

— Где Селин?

— Неправильный ответ. Я предупреждала, что что-нибудь случится, если ты не подчинишься, и теперь ты увидишь последствия своих поступков. И запомни: в следующий раз я приду уже за ее жизнью. С меня хватит игры в хорошую.

Она сбрасывает звонок, и я раздавливаю телефон в руке.

Я швыряю обломки телефона в глубь переулка и срываюсь на крик от бессилия.

Стоило ли мне ее провоцировать? Наверное, нет. Но лгать и играть по ее правилам было почти физически больно. Теперь Селин, скорее всего, пострадает из-за моей глупости.

Я должен ее найти. Мне нужно ее найти.

Из груди вырывается тяжелый выдох, и я закрываю глаза, пытаясь сдержать жажду крови. В последнее время она накатывает быстро и берет надо мной верх.

Без Селин мне все труднее удерживать в себе зверя. Каждый раз, когда я засыпаю, меня мучают кошмары, в которых Женевьева снова и снова пытает и убивает ее самыми разными способами. Ее запах почти выветрился с подушки, и я боюсь, что в тот день, когда он исчезнет совсем, я потеряю себя.

Это ни к чему не приведет. Нужно взять себя в руки, пока я не натворил глупостей. В таком состоянии я ее не найду. Мне необходимо отвлечься, и шахматы с Томом подойдут для этого лучше всего. Кто знает, может, он даже даст мне дельный совет. Маловероятно, конечно, но человека нельзя винить за надежду.

Во время нашего последнего разговора он радовался, что у одной из его внучек скоро родится ребенок. До родов ей осталось совсем немного, и он предупредил, что из-за этого наша еженедельная партия в шахматы может сдвинуться. Но, думаю, он не будет против, если сегодня я загляну к нему без предупреждения и предложу сыграть.

Пробежав пару кварталов до ресторана, я взлетаю по лестнице и вхожу в здание.

— Том, готов к тому, что я надеру тебе зад в шахматах? — нараспев спрашиваю я, пытаясь держаться бодро.

Он уже сидит на своем обычном месте, и я направляюсь к нему. В ресторане тихо и пусто: время близится к закрытию. Но мне нравится, что он все равно занимается своими делами в углу. Он немного ворчливый, зато трудолюбивый и искренне хочет для ресторана лучшего.

— Ты не представляешь, насколько мне это сейчас нужно. — Я тяжело выдыхаю.

Кажется неправильным играть в шахматы, когда я должен искать Селин, но я понимаю: встреча с другом в итоге мне поможет. Мне нужно привести мысли в порядок, чтобы снова мыслить логически. У меня ощущение, что я что-то упускаю.

Я беру доску и ставлю ее на стол, прежде чем опуститься на стул напротив него.

— Ты ходишь первым. — Я складываю руки на столе и смотрю на свои фигуры.

Тишина.

— Я сказал, ты ходишь первым, старый хрыч, — повышаю я голос, потому что слух у него «избирательный», и жду его хода. — Тебе слуховые аппараты погромче сделать?

В ответ — снова тишина.

— Том, — наконец с раздражением смотрю я на него — и тут же жалею, что поднял глаза.

Том и правда сидит напротив меня, но его клетчатая рубашка насквозь пропитана кровью. Густые струи тянутся от шеи и алыми ручьями стекают на пол. Его пустые глаза смотрят прямо на меня, рот застыл приоткрытым. Я понимаю, что не слышу биения сердца. И теперь, когда я наконец по-настоящему вслушиваюсь, до меня доносится только одно: кап, кап, кап — звук его крови, падающей на деревянный пол.

Я должен был почувствовать запах крови. Должен был понять все в ту же секунду, как вошел. Вот до какой степени я не в себе: даже не заметил, что мой друг, мой единственный друг, ждал меня здесь связанный, как тушка перед разделкой. Подарок от Женевьевы, без сомнения, чтобы доказать мне: она, черт возьми, не шутит.

— Блять. Нет. — Стул с грохотом отлетает назад, когда я вскакиваю и бросаюсь к нему.

Едва коснувшись его руки, я отскакиваю назад: его голова в самом буквальном смысле соскальзывает с шеи и с мерзким глухим стуком катится по полу. За ней тянется кровавый след, и я уже никогда не забуду эти пустые, безжизненные глаза, уставившиеся в мои, пока обезглавленное тело Тома так и оставалось сидеть в кресле

— Том? — выдавливаю я тонким голосом, отчаянно желая, чтобы ужас передо мной оказался неправдой. — Нет, нет, нет!

За свои триста лет я убил тысячи людей. Кто-то сказал бы, что у меня нет ни души, ни морального компаса. Впрочем, кто вообще возьмется судить вампира, но мне хочется верить, что они у меня есть. Большинство людей, которых я убил, заслуживали смерти. Том точно не заслуживал такой участи.

Мой друг. Один из немногих друзей, что у меня еще оставались в этом мире.

Оставался. Блять, как же больно.

Он этого не заслужил.

Добрый старик, который любил свою семью и всего через несколько недель должен был впервые увидеть новорожденную внучку. Человек, давно ставший частью этого города, и его потеря потрясет всех. Единственное слабое утешение — теперь он снова рядом с любовью всей своей жизни. Но даже эта мысль не унимает тошноту, поднимающуюся внутри.

Я смахиваю слезы, когда они скатываются по щекам.

Оглянувшись на его тело, я замечаю окровавленный листок бумаги. Он лежит на неровном срезе шеи, и меня передергивает, когда я беру его. Кровавым месивом меня никогда раньше было не пронять, но от осознания, что передо мной Том, желчь подкатывает к горлу.

Неразборчивый почерк на листке заставляет меня трястись от ярости.

Бумага сминается в моем кулаке, и меня, блять, срывает.

Из уважения к Тому я удерживаюсь от того, чтобы разнести его ресторан, но желание что-нибудь разрушить никуда не девается. Грудь тяжело вздымается, а перед глазами все багровеет. Такого со мной не случалось с первых дней после обращения. Будто я смотрю сквозь цветную линзу: краснота клубится и плывет повсюду, куда бы я ни посмотрел. Я сжимаю кулаки, и клыки сами дают о себе знать. Я шиплю сквозь них, понимая: если в ближайшее время не выпью крови, ничем хорошим это не закончится.

Как, блять, она посмела?

Сначала моя пара, теперь мой лучший друг. Женевьева сама напрашивается на смерть.

Я с огромным удовольствием отделю ее позвоночник от тела и подвешу его на всеобщее обозрение, как кровавую рождественскую гирлянду.

Селин твердит мне, что я не монстр, но прямо сейчас, зная, что именно я хочу сделать с Женевьевой, я чувствую себя настоящим монстром. Я не смогу обрести покой, пока Селин не окажется в безопасности в моих объятиях.

Если Женевьева думала, что этого хватит, чтобы я добровольно отдался ей в руки, значит, она вообще меня не знает.

Не желая, чтобы Том и дальше пребывал в таком состоянии, я пытаюсь подавить свой гнев и попрощаться со своим другом так, как он того заслуживает. Мне повезло, что никто из его родных еще не видел его, и я не могу допустить, чтобы они нашли его таким. Двое работников лежат без сознания в подсобке; к счастью, Женевьева их не убила, но проснутся они с ужасной головной болью.

— Эй, приятель, я сейчас приведу тебя в порядок, — надломленно шепчу я и принимаюсь за дело.

Я заворачиваю тело Тома в попавшиеся под руку скатерти. Затем накрываю его мусорным пакетом. Все это кажется неправильным, и меня снова накрывает ярость оттого, что мне вообще приходится это делать. Потом я принимаюсь отмывать кровь — настолько тщательно, насколько могу, — и выбрасываю все, что уже невозможно оставить.

Под покровом ночи я отвожу тело Тома в похоронное бюро и внушаю работникам завтра позвонить его семье: сообщить, что произошел трагический несчастный случай и из-за полученных повреждений тело нельзя будет увидеть. Подозрительно?

Да, но они заслуживают достойного прощания. Никто не должен видеть близкого человека в таком состоянии. Я привык к подобному кровавому месиву, но даже меня выворачивает от этого зрелища. Мысль о том, как страшно ему, должно быть, было в последние минуты, снова наполняет меня яростью.

Напоследок я внушаю им присылать все счета мне.

Когда я убеждаюсь, что обо всем позаботился и меня никто не запомнит, я покидаю похоронное бюро и возвращаюсь в ресторан. Осматриваю все, что сделал, проверяя, не выбивается ли что-нибудь из общей картины. Взгляд цепляется за нашу шахматную доску, и я сглатываю, глядя на фигуры, которыми мы больше никогда не сыграем друг против друга. Больше никаких шуток. Никаких перепалок. И никакого Тома.

Я прищуриваюсь, осознав, что одной фигуры не хватает. Странно.

Я всегда знал, что однажды Том умрет, а я останусь жить дальше. Но я никогда не думал, что это случится вот так.

Что-то внутри меня рушится, и я на мгновение вижу в себе человека, которого, как мне казалось, давно потерял.