На лютом холоде пальцы Пуласки одеревенели. Брюки и куртка набрякли водой, а дышал он так судорожно, что почти ничего не видел: перед лицом то и дело клубился белый пар.

Телефон!

Аппарат должен был лежать не дальше чем в метре от него.

Снова хлопнул выстрел — и ледяная плита, на которой он распластался, накренилась, треснула под ним пополам, и он боком соскользнул в озеро. Размахивая руками, Пуласки силился удержать голову над водой.

Выбирайся, ты должен выбраться! — билось в висках, пока его не накрыл шок.

Стужа стиснула грудную клетку, заставила кровь застыть в руках и ногах. У самого лица взлетали брызги, и ему померещилось, будто телефон уходит под воду.

Да плевать теперь!

Звонить было уже некому — оставалось только драться за жизнь. Дна под ногами он не нащупывал. Конечно, Верман выбрал это место не случайно: знал, что озеро здесь в несколько метров глубиной.

Окоченевшими пальцами Пуласки попытался дотянуться до края соседней плотной льдины — но её больше не было. Лёд раскрошился и плавал вокруг множеством обломков.

Плыви!

Однако и это не получалось. Куртка, брюки, ботинки, кевларовый жилет тянули вниз, к тому же стесняла плечевая кобура. Сбросить её он не мог. Пальцы потеряли чувствительность и не слушались, мышцы тряслись так неуправляемо, что ему было не выпутаться даже из рукавов, не говоря об остальном. Уцепиться было не за что. А этот ледяной, насквозь сырой воздух совсем не годился для его дыхательных путей — они смыкались всё уже.

Он несколько раз дёрнул ногами, чтобы хотя бы голова оставалась над поверхностью. Но лёгкие были такими, словно уже обратились в лёд. И тут дыхание оборвалось.

Нет! Приступ астмы!

Ингалятор!

Пуласки торопливо сунул руку в карман брюк — и, кажется, нащупал баллончик. Он выдернул его, но при этом невольно замедлил движение ногами и на мгновение ушёл с головой. Над ним сомкнулись волны. Холод вонзался в кожу головы, в лицо, в шею тысячами игл — везде, всюду…

Всё равно бесполезно. Ты не можешь дышать! А если каким-то чудом и доберёшься до берега, тебя там будет ждать Верман — чтобы столкнуть обратно. И так до тех пор, пока ты не утонешь или не замёрзнешь.

И всё же он сжимал ингалятор так, словно это было его последнее спасение. Вынырнув, он по-прежнему не мог сделать вдох, но всё-таки грёб к берегу.

И тут ему почудился выстрел. Не очередной приглушённый хлопок, а глухой удар. Довольно далеко. Возможно, даже из загородного дома. Затем последовал второй — на этот раз отчётливее. Похоже на ружейный.

Охотничье ружьё!

Пуласки попытался отрешиться от всего. От холода, от боли, от деревянной скованности тела — и заставил себя дышать.

Расслабься! Без паники! Вдох! Ты должен дышать!

В лёгкие снова пробился воздух — самую малость, но и этого хватило, чтобы потихоньку продвигаться сквозь искрошенный лёд к берегу.

Когда он поднял голову и стёр воду с глаз, то увидел, как Верман ещё раз коротко взглянул в сторону озера, провёл лучом фонарика по берегу и наклонился — видимо, чтобы собрать гильзы. Потом развернулся и зашагал к дому.

Кто там стрелял? Фон Коттен?

Как бы то ни было, Верман убрался, и Пуласки попробовал плыть кролем. С деревянными, угловатыми движениями он казался самому себе пещерным человеком. Сердце колотилось как сумасшедшее, и думать ясно он уже не мог.

Сколько ещё до остановки сердца?

Он попытался разогнуть пальцы и сжать их в кулак, чтобы разогнать кровь, но ничего не чувствовал. Лёд снова и снова обламывался впереди; наверняка он уже не раз порезался об острые кромки.

И вот наконец одна льдина выдержала. Он вытянул руку, вогнал край баллончика в лёд, а онемевшими, заиндевевшими подушечками другой ладони впился в скользкую поверхность. Медленно потянул туловище наружу.

Ещё полметра! Хотя бы сердце должно оказаться вне воды.

Льдина под ним хрустнула, и он соскользнул назад, но нашёл силы ещё раз оттолкнуться и подтянуться — и торс наконец действительно лёг на лёд.

Теперь — медленно!

Он распластался на льдине, распределяя вес, всадил баллончик в лёд и сантиметр за сантиметром выползал, пока твёрдая опора не оказалась и под бёдрами.

Дальше!

Ещё миг — и он уже целиком лежал снаружи, раскинув руки и ноги.

Получилось!

Обессиленный, он замер, повернув голову набок, и смотрел в кристально-прозрачное ночное небо.

И всё-таки рано радоваться.

Ветер мёл по озеру, и теперь стужа казалась ему даже сильнее, чем в воде.

Лежать нельзя!

Пока куртка и брюки не примёрзли ко льду, он метр за метром, на животе, пополз к берегу. С каждым шагом одежда деревенела всё сильнее.

Наконец он добрался до железной лестницы, спускавшейся с деревянного причала в воду. Короткий взгляд подтвердил: Вермана нигде не видно. На четвереньках Пуласки подобрался к лестнице, ухватился за перекладину и подтянулся.

Помятый ингалятор он по-прежнему сжимал в руке. Поднёс баллончик ко рту, попытался вдохнуть — но кнопка и распылитель замёрзли.

Надо отогреть!

Пуласки засунул баллончик в рот целиком. Тридцать пять градусов температуры тела при сильном переохлаждении. Большего у него не было. Но и этого должно было хватить. В первый миг металл примёрз к нёбу, его передёрнуло, пришлось несколько раз сглотнуть, прежде чем баллончик отлип, — и тогда во рту разлился едкий вкус.

Не обращай внимания! Просто дыши!

Тем временем он с трудом высвободился из куртки. Чем дольше он медлил, тем быстрее одежда превратится в ледяной панцирь, и тогда — смерть от обморожения.

Окоченевшими руками, дрожа всем телом, он принялся возиться с ремнём кобуры. Лёд и впрямь рассёк ему ладони в нескольких местах. Раны зияли, но — видимо, из-за холода — кровоточили не так сильно, как он опасался.

Следом он расстегнул кевларовый жилет. Тот наконец сполз мокрым мешком на землю. Несколько раз Пуласки сжал пальцы в кулак, чувствуя, как натягивается кожа на тыльной стороне ладоней. Затем сорвал с себя и рубашку.

С голым торсом он стоял лицом к ветру, в котором ощущалось градусов десять ниже нуля. И всё же лучше торчать раздетым на ветру, чем замёрзнуть насмерть в мокром, заледеневшем тряпье.

И тут грудь сдавил новый приступ астмы.

Ты выживешь, только если останешься спокойным! Мышцы не должны сводить судорогой!

Он вынул баллончик изо рта, сплюнул едкую слюну, кое-как обтёр распылитель пальцами. Затем поднёс ко рту, нажал и втянул воздух. Со второго нажатия из сопла действительно что-то вырвалось. Глубокий, медленный вдох — и тут же его отпустило.

Дрожа всем телом, Пуласки выпрямился, поднял взгляд и уставился на освещённый загородный дом. Огни в окнах указывали ему дорогу.

Ветер выл. Пуласки тронулся с места. Обхватив руками грудь, он наклонился вперёд, чтобы подставить ветру поменьше тела, и медленными, увязающими шагами двинулся к дому.