На следующее утро тренировка разваливалась с первых минут. Никто не падал красиво, как после грубого подката, и никто не стонал театрально, чтобы выпросить штрафной. Всё было хуже: игроки двигались медленно, будто на их плечи повесили мокрые мешки с песком. Мяч отскакивал от ног, передачи уходили в пустоту, дыхание сбивалось после короткого рывка, а лица у всех были серые, усталые, почти больничные.

Луис стоял в воротах и пытался ловить простые удары. Обычно даже в плохой день он хотя бы ругался, шутил или раздражённо хлопал перчатками. Теперь он только морщился, будто каждый мяч летел не в руки, а прямо в кости. После третьего слабого удара Франко он поймал мяч, прижал его к груди и несколько секунд не мог нормально вдохнуть.

— Ещё раз, — сказал он, но голос прозвучал хрипло.

Франко поднял руку.

— Луис, я не могу. У меня ноги как чужие.

Роберто сидел на траве у линии штрафной, хотя упражнение только началось. Он пытался подняться, но снова опустился на колено и выругался сквозь зубы.

— У меня будто всю силу вынули.

Хуана стояла в центре поля, опираясь руками на бёдра. Её обычно резкое, собранное лицо было бледным. Она посмотрела на Наима, потом на Рафика, потом на остальных игроков из Бангладеш. Почти все сидели или лежали на траве. Кто-то держался за живот, кто-то за голову, кто-то просто смотрел в небо с выражением человека, которому сейчас не до героизма.

— Это не усталость, — сказала она. — После матчей бывает тяжело, но не так.

Наташа остановила тренировку. Она не стала кричать, не стала требовать дисциплины, не стала делать вид, что всё можно исправить одной сильной фразой. Она видела, что команда не ленится и не сдалась. Команда болела.

— Перерыв, — сказала она. — Все садятся. Воду маленькими глотками. Никто не геройствует.

Луис подошёл к ней, стараясь идти ровно. Он не хотел показывать, насколько плохо чувствует себя сам. Но Наташа знала его слишком хорошо: по тому, как он держал плечи, по тому, как избегал резких движений, по тому, как иногда прикрывал глаза, она поняла всё.

— Ты тоже? — спросила она тихо.

— Да, — ответил он. — Слабость. Жар. И странное ощущение, будто тело не моё.

Они отошли от остальных к дальнему краю поля. Змай лежал рядом с воротами и внимательно следил за ними. Бонбиби сидела чуть дальше, положив руку на шею Багхи Даршана. Тигр не спал, но и не двигался, словно чувствовал в воздухе то, что люди ещё пытались назвать словами.

Наташа посмотрела на Луиса.

— После вчерашнего матча это стало сильнее.

— Да. Сразу после финального свистка было странно, но терпимо. Сегодня хуже.

— У всех одинаково.

Луис медленно кивнул.

— Значит, это не случайность.

Наташа долго смотрела на тренировочное поле. Вчерашняя победа над Фармацевтической индустрией теперь вспоминалась совсем иначе. Слишком лёгкие голы Хуаны. Слишком свободные передачи Франко. Слишком спокойный Доктор Чума. Улыбки проигравших. Их уход с поля без злости, без паники, без попытки оправдаться. Тогда это казалось странным. Теперь это становилось ясным.

— Они не хотели играть в футбол, — сказала Наташа.

Луис посмотрел на неё.

— Ты тоже так думаешь?

— Да. Их поражение было не поражением. Это была процедура.

— Они нас заразили.

Слова прозвучали просто, сухо, и от этого стало страшнее. Наташа сжала кулаки, но не от ярости, а от ощущения, что противник снова ударил не там, где его ждали.

— Особый вирус, — сказала она. — Что-то рассчитанное именно на нас. Не на трибуны, не на судей, не на весь стадион. На команду.

Луис оглянулся на игроков.

— Победа 4:0 не была лёгкой. Она была ловушкой.

Наташа закрыла глаза на секунду. Ей хотелось вернуться назад, остановить матч, приказать никому не подходить к сопернику, не касаться мяча, не дышать этим сладковатым воздухом. Но время уже ушло. Фармацевтическая индустрия проиграла с улыбкой именно потому, что её настоящий удар должен был сработать позже.

— Они хотели не выиграть тот матч, — сказала она. — Они хотели, чтобы мы проиграли следующий.

Луис попытался усмехнуться, но вышло плохо.

— Очень спортивно.

— Очень по-западному-деловому: сначала назвать это помощью, потом продать болезнь, потом объяснить, что жертва сама виновата.

Он посмотрел на неё внимательно. В её голосе была не просто злость. Была ясность, холодная и опасная.

— Кто следующий? — спросил он.

Наташа открыла планшет. На экране была новая схема. Она долго не показывала её команде, словно сама не хотела верить, что именно такой соперник ждёт их в полуфинале.

— Мировое лицемерие, — сказала она. — Точнее, западная машина двойных стандартов. Они называют себя голосом цивилизации, но играют только тогда, когда правила выгодны им.

Луис посмотрел на схему и тихо присвистнул.

— Не похоже на лёгкий матч.

— Совсем не похоже.

Схема была мерзкой даже на вид. Вратарь назывался Непогрешимая Репутация. Он стоял в воротах в белой форме, такой чистой, будто на неё никогда не падала кровь чужих стран. Защиту составляли четыре диктатора, удобные Западу: Генерал с Нужной Базой, Монарх Дорогой Нефти, Тиран Правильного Голосования и Президент Временной Полезности. Все они были изображены с улыбками, медалями, военными сапогами и маленькими табличками “партнёр стабильности”.

В полузащите располагались Международное Право, Гуманитарная НПО, Независимая Пресса на Грантах и Эксперт по правильной Демократии. На бумаге они выглядели благородно: красивые слова, эмблемы, голубые папки, отчёты, заявления, конференции. Но стрелки на схеме показывали, что каждый из них отдаёт пас только в одну сторону — туда, где интересы западных хозяев совпадают с моральной позой.

Атака была совсем прямой. Слева шли Санкции. Справа — Эмбарго. В центре — Блокада. Чуть позади них двигался нападающий по имени Гуманитарная Интервенция, который, судя по схеме, умел бить по воротам под аплодисменты тех, кто называл разрушение помощью.

Тренером этого чудовищного состава был Двойной Стандарт. На схеме он сидел на скамейке в идеально выглаженном костюме и держал две инструкции: одну для союзников, другую для всех остальных.

Луис прочитал имена ещё раз.

— То есть если их диктатор — он партнёр. Если чужой — чудовище.

— Именно, — сказала Наташа.

— И мы должны играть против них больными.

— Да.

Несколько секунд они молчали. На поле за их спинами кто-то кашлянул. Потом послышался голос Роберто.

— Эй.

Они повернулись. Роберто шёл к ним, но шёл тяжело, будто каждый шаг давался через силу. Его лицо было бледным, волосы прилипли ко лбу, а в глазах было такое раздражение, которое появляется у человека, когда ему плохо, но он слишком горд, чтобы лечь и молчать.

— Нам всем очень плохо, — сказал он. — Я не могу нормально стоять. Эти сволочи подсунули нам что-то сильное. Остальные почти лежат на траве. Если сейчас свистнут начало матча, мы даже до центра поля не дойдём.

За ним подошла Хуана. Она держалась лучше многих, но тоже выглядела больной.

— Как мы будем играть? — спросила она. — Серьёзно. Не лозунгами, не красивыми словами. Как?

Наташа посмотрела на Бонбиби.

— Ты знаешь, что можно сделать?

Бонбиби поднялась медленно. Она подошла к команде, провела взглядом по игрокам, потом посмотрела туда, где ещё вчера сиял стадион после их победы над Фармацевтической индустрией.

— Это болезнь, — сказала она. — Но не обычная. Она сделана так, чтобы не убить вас и не вывести из строя навсегда. Она должна продержаться ровно столько, сколько нужно вашим врагам.

— Сколько? — спросил Луис.

— Время матча.

На поле стало тихо.

— То есть они хотели, чтобы мы вышли больными, — сказал Франко, который подошёл вместе с Наимом. — Чтобы весь мир увидел, как нас уничтожают.

— Да, — ответила Бонбиби. — Это не болезнь для победы. Это болезнь для зрелища. Они хотят, чтобы вы упали перед следующим соперником, а потом все сказали: “Вот, чудо закончилось. Человечество устало. Система оказалась сильнее”.

Роберто сел прямо на траву.

— Прекрасно. Мы больные, следующий соперник — сборная лицемерия, а организаторы, вероятно, уже продают кружки с надписью “Конец надежды”.

Луис посмотрел на команду. Все собрались вокруг, кто сидя, кто стоя, кто опираясь на плечо товарища. На лицах было не отчаяние, а тяжёлая усталость. Они уже прошли слишком далеко, чтобы легко сдаться, но тело у каждого говорило одно и то же: “Не надо”.

— Мы всё равно выйдем, — сказал Луис.

Никто не удивился. Наверное, все уже знали, что он скажет именно это.

— Если мы не выйдем, они победят без игры. Если выйдем и упадём, по крайней мере мир увидит, что они заставили нас играть больными. А если вдруг найдём способ стоять на ногах, у нас будет шанс.

Хуана посмотрела на Наташу.

— А у тебя есть этот способ?

Наташа молчала. Потом медленно подняла глаза. В её взгляде появилось то самое выражение, после которого Луис обычно понимал: сейчас она скажет что-то опасное, неправильное с точки зрения приличия, но совершенно необходимое с точки зрения справедливости.

— Они жульничают, — сказала она. — Значит, и мы будем жульничать.

Роберто приподнял голову.

— Мне нравится начало. Продолжай.

Луис посмотрел на неё с усталой улыбкой.

— Любимая, обычно ты говоришь, что мы должны быть честнее врага.

— Обычно враг хотя бы делает вид, что играет в футбол, — ответила Наташа. — Фармацевтическая индустрия использовала матч как заражение. ФАФИ это допустила. Следующий соперник построен на двойной морали. Они хотят честности от тех, кого сами травят. Это не этика. Это ловушка.

— И что ты предлагаешь?

Наташа повернулась к Бонбиби, потом к Змаю, потом снова к команде.

— Пока не скажу. До матча осталось мало времени, а вокруг слишком много ушей. Но если Мировое лицемерие выходит с двумя наборами правил, мы тоже выйдем не с пустыми руками.

Франко слабо улыбнулся.

— Мне уже страшно и интересно.

— Это правильное состояние перед полуфиналом, — сказал Роберто.

Команда начала подниматься. Медленно, тяжело, с кашлем, с дрожащими ногами, но подниматься. Луис помог Наиму. Хуана подала руку Рафику. Роберто, который сам едва стоял, всё равно попытался поднять ещё одного игрока из Бангладеш. Франко прислонился к воротам и сделал несколько глубоких вдохов, будто убеждал лёгкие, что они всё ещё работают.

Наташа смотрела на них и понимала: это уже не была команда, которая верила в лёгкую победу. Это была команда, которой стало плохо ещё до игры, но которая всё равно выбрала выйти на поле.

Змай расправил крылья. Бонбиби закрыла глаза, будто прислушивалась к ходу болезни внутри каждого из них. Багха Даршан тихо зарычал, но не от угрозы, а для поддержки.

Через час стадион уже гудел.

Зрители ещё не знали, что сборная Человечества больна. Они видели только обычную предматчевую суету: камеры, прожекторы, рекламные заставки, ведущих, которые слишком весело говорили о “самом моральном матче турнира”. На огромных экранах крутили заставку:

СБОРНАЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА — СБОРНАЯ МИРОВОГО ЛИЦЕМЕРИЯ

В ложе ФАФИ Президент футбола наконец выглядел довольным. Рядом с ним лежали отчёты, а на столе находилась закрытая папка с медицинской маркировкой. Женщина в сером костюме смотрела на поле и молчала. На этот раз даже она не шутила.

В тоннеле сборная Человечества ждала выхода. Луис стоял впереди в бордовом вратарском свитере с номером 1 и чёрным драконом на груди. Лицо у него было бледным, но взгляд оставался прямым. Рядом стояла Наташа. Она выглядела спокойно, хотя Луис видел: ей тоже плохо. Просто она умела превращать слабость в форму дисциплины.

Роберто подошёл к ним, опираясь рукой о стену.

— Если я упаду в первые пять минут, пусть это выглядит героически.

— Постараемся поставить рядом камеру, — ответил Луис.

Хуана, услышав это, усмехнулась.

— Вы двое дурачки.

— Да, — сказал Роберто. — Но устойчивые. Иногда.

Снаружи диктор объявлял команды. Стадион ревел. Сборная Мирового Лицемерия уже выходила на поле под торжественную музыку, слишком красивую для тех, кто держал в атаке Санкции, Эмбарго и Блокаду.

Наташа посмотрела на своих игроков.

— Помните: они хотят, чтобы мы играли больными, честными и покорными. Мы будем играть больными. На этом их желания заканчиваются.

Луис кивнул.

— Идём.

Тоннель открылся ярким светом стадиона.

Сборная Человечества сделала первый шаг к полю.

И в этот момент стало ясно: матч с Мировым лицемерием начнётся не просто со свистка. Он начнётся с вопроса, сможет ли правда идти, когда у неё дрожат ноги.