Такси привозит меня к высотному зданию из стекла и бетона. Я смотрю на него и не могу пошевелиться. Здесь живут люди, для которых деньги не зарабатываются тяжёлым трудом. Которым сумма, названная мне сегодня врачом, не кажется концом света, для них это просто цифры, бумажки...

А для меня это жизнь мамы.

— Девушка, вы выходите? — водитель оборачивается.

— Да. Простите.

Я вытаскиваю себя из машины, будто из трясины. Ноги ватные. Голова кружится. Но я иду.

Иду, потому что выбора нет.

В такси, пока город за окном сменял панельные многоэтажки на элитные кварталы, я успела надумать себе разного.

Как я могла не заметить?

Мы созванивались с папой раз в неделю. Он всегда говорил бодрым голосом: «Всё нормально, дочка, не переживай, учись». Я верила. Потому что хотела верить. Потому что моя голова была забита курсовыми, экзаменами, досрочной сдачей. Я так рвалась получить диплом, так хотела сделать им сюрприз, что не услышала...

А мама. Мама перестала брать трубку как раз три недели назад. Папа тогда сказал: «У неё голос пропал, простудилась, не может пока говорить». Я поверила. Я опять поверила. Потому что мне было удобно верить. Потому что если бы я забеспокоилась, если бы сорвалась и приехала раньше...

Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони.

Если бы я приехала раньше, я бы увидела. Я бы что-то сделала. Может, не допустила бы этого всего. Может, мамин инсульт не случился бы. Может, папа не скатился бы на дно.

А я? Я училась. Старалась. Хотела порадовать их дипломом. Думала, что успею. Думала, что у меня есть время.

Время кончилось.

Я подхожу к подъезду. Стеклянные двери, домофон с камерой. Я смотрю на панель, и меня накрывает новая волна страха.

Я не знаю, чего боюсь больше. Что он откажет? Или что согласится?

Папа сказал: «Пусть Геля приедет». Не «пусть позвонит», не «пусть напишет». Приедет. Лично. Что это значит? Почему я ему нужна?

Я набираю код, который отец продиктовал по телефону. Дверь щёлкает, открывается.

Вестибюль пахнет чистотой и свежестью. Мраморный пол, огромные вазы с живыми цветами, консьерж в униформе. Я чувствую себя грязной. В своей куртке, которую я купила уже год назад, в джинсах, которые не меняла после поезда. Волосы растрепались, под глазами круги.

Подхожу к лифту. Нажимаю кнопку. Зеркальные двери разъезжаются, захожу внутрь и вижу своё отражение со всех сторон. Бледная. Растрёпанная. Чужая.

«Ты справишься, — говорю я себе. Ты должна справиться».

Но внутри всё трясётся.

Лифт открывается на восьмом этаже. На площадке две двери. Одна напротив другой. Мне нужна левая.

Я стою перед ней, поднимаю руку и не могу нажать кнопку звонка. Пальцы не слушаются. Сердце колотится где-то в горле.

А что, если он скажет «нет»? Что тогда?

Я не знаю. У меня нет плана Б. Нет денег. Нет связей. Есть только мама в больнице, папа в грязи и я с дипломом, который теперь кажется бесполезной бумажкой.

Нажимаю.

Звонок разносится внутри, гулкий, чужой.

Жду. Секунда, две, пять.

Дверь открывается.

На пороге стоит женщина. Лет сорока, ухоженная, в строгом платье-футляре, волосы собраны в идеальный пучок. Она смотрит на меня сверху вниз, и я снова чувствую себя запачканной.

— Вы к кому?

— К Юрию Сергеевичу. Я... — голос предательски дрожит. — Ангелина Вольская. Он ждёт.

Женщина окидывает меня взглядом. Мне кажется, она видит каждую пылинку на моей куртке, каждый спутанный волос.

— Проходите.

Она отступает в сторону, и я переступаю порог.

Квартира огромная. Я не успеваю рассмотреть детали, только ощущение простора, света, дорогой мебели. Везде идеальный порядок. Пахнет деревом и мужчиной, мужским парфюмом или силой, не знаю, но здесь явно не живёт женщина, а та, что меня встретила, просто работает здесь.

Она идёт впереди, каблуки цокают по паркету. Я тащусь сзади, как нашкодивший щенок.

— Подождите здесь.

Она оставляет меня в гостиной. Комната размером с нашу квартиру. Диваны, кресла, низкий столик из стекла. На стенах — картины, в которых я ничего не понимаю, но они выглядят дорогими. Огромное окно от пола до потолка, вид на город.

Я не сажусь. Стою посередине, сжимая лямку рюкзака, и жду.

За спиной раздаются шаги. Твёрдые, уверенные.

Я оборачиваюсь.

Он входит в гостиную, и я... я не знаю, что я ожидала увидеть. Старого друга папы. Мужчину с брюшком, в домашнем свитере, с доброй улыбкой.

Передо мной стоит кто-то совсем другой.

Юрий Сергеевич высокий. Широкие плечи, дорогой костюм: тёмно-серый, идеально сидящий. Он гладко выбрит, волосы аккуратно уложены. Лицо жёсткое, с чёткими скулами, прямым носом, волевым подбородком. И глаза. Тёмные, внимательные, тяжёлые. Они проходят по мне с головы до ног, и я чувствую себя раздетой.

Ему под сорок. Может, сорок. Он не выглядит старым. Он выглядит... опасным.

— Ангелина. — голос низкий, спокойный, без единой ноты удивления. — Проходи, садись.

Он говорит «на ты». Как когда-то, когда я была маленькой и он приходил в гости к отцу. Я помню его. Смутно. Высокий мужчина, который приносил мне шоколадку и называл «Лина». Но тот мужчина улыбался. Этот не улыбается.

Я делаю шаг вперёд. Потом ещё один.

— Можно я не буду садиться? Я не надолго.

Он поднимает бровь. Один короткий жест, и я чувствую, что уже сделала что-то не так.

Проходит к креслу, садится. Небрежно, расслабленно, как человек, который привык, что всё вокруг принадлежит ему. В том числе и я. Пока что только в его взгляде.

— Папа сказал... — начинаю я, и голос срывается, я откашливаюсь. — Вы можете помочь.

— Могу. — он смотрит на меня спокойно. — Садись, Ангелина. Я не люблю разговаривать, когда кто-то стоит.

Приходится сесть. Опускаюсь на краешек дивана, выпрямив спину, сжимая рюкзак на коленях перед собой, как щит.

— Я хотела бы узнать условия.