Я еду к отцу впервые со времени нашей последней встречи на свадьбе. Прошёл уже почти месяц, я не сразу на это решилась, но, видимо, пора.

Машина останавливается у знакомого подъезда. Я смотрю на облупившуюся краску, на грязные ступени, на дверь, которая помнит меня с детства. Выхожу. Водитель не спрашивает, ждать ли — я сказала «недолго».

Поднимаюсь на пятый этаж. Сердце колотится. Вспоминаю прошлый раз: запах перегара, бутылки на столе, папу в грязной майке. Что я увижу сейчас?

Звоню. Слышу шаги. Не шаркающие: нормальные, уверенные.

Дверь открывается.

Я замираю.

Передо мной стоит отец. Выбритый. В чистой футболке и джинсах. Волосы причёсаны. Похудел, лицо осунулось, под глазами круги — но трезв. Я чувствую, от него не пахнет алкоголем.

— Геля, — он смотрит на меня и улыбается, робко, виновато. — Заходи.

Переступаю порог. Останавливаюсь.

Квартира чистая. Не идеально, но чистая. Полы мытые, посуда в сушке, шторы раздвинуты. Пахнет не перегаром, а дешёвым стиральным порошком и кофе. Свежим кофе.

— Пап, ты... — я оглядываюсь.

— Прибрался немного, — он мнёт руки. — Нормально вроде. Пойдём кофе пить?

Он ведёт меня на кухню. Я сажусь на табуретку — ту же, где сидела в прошлый раз, глядя на бутылки и окурки. Сейчас на столе чистая скатерть, кружки, сахарница.

— Я уже сварил, — он ставит передо мной кружку. — Правда... Юрий говорил, что ты любишь с молоком, а у меня только обычный...

— Я могу и без молока, — соглашаюсь я, задумываясь над тем, когда это ему Юрий рассказывал какой кофе я пью. — Спасибо.

Беру кружку. Кофе горький, крепкий. Я пью маленькими глотками, чувствуя, как горечь вязнет на языке, и тепло разливается внутри.

Отец садится напротив. Смотрит на меня. Молчит.

— Ты не пьёшь? — спрашиваю.

— Нет, — он опускает глаза. — Третью неделю. Не могу.

Я жду. Знаю, что он скажет что-то ещё.

— Прости меня, дочка, — выдыхает он. — Прости, если сможешь.

Я ставлю кружку.

— Я не знал, что он поставит такое условие, — продолжает отец, глядя на свои руки. — Он позвонил, сказал, что поможет. Я думал, работа какая... Ну, мало ли, диплом твой понадобился, связи...

— И ты не спросил? — мой голос тише, чем я хотела.

— Спросил. Он сказал: «Не задавай лишних вопросов, Владимир. Я всё объясню твоей дочери лично». — отец поднимает голову. — Я должен был догадаться, Геля. Должен был понять. Но я так боялся, что мама умрёт... что я сяду... что ты приедешь, а у нас ничего нет...

Голос срывается. Он трёт лицо ладонями, и я вижу, как дрожат его пальцы.

Я смотрю на него. На этого сломленного, старого, виноватого человека. Вспоминаю, как он носил меня на плечах. Как учил плавать. Как говорил: «Ты моя гордость, дочка».

Хочу закричать: «Ты продал меня! Ты должен был защитить!» Но смотрю на его дрожащие руки, на красные глаза, на эту чистую кухню, где он сварил мне кофе — и не могу.

— Я не злюсь, пап, — говорю тихо.

Он поднимает голову. Не верит.

— Как? Как ты можешь не злиться? Почему?

— Потому что это уже ничего не изменит, — я беру его руку. — Потому что мама выздоравливает. Потому что ты перестал употреблять. Потому что... я не жалею.

Он смотрит на меня. В глазах — боль, вина, надежда.

— Не жалеешь?

Я молчу. Думаю. О той ночи. О руках моего мужа. О том, как моё тело отзывается на его прикосновения. О том, как я жду его вечером. О том, как перестаю ненавидеть.

— Не жалею, — говорю и понимаю, что это правда.

— Но как? — он не понимает. — Он же... Я... я не понимаю...

— Вот так, — я пожимаю плечами. — Этот брак дал мне тебя. И маму.

— Ты счастлива? — отец смотрит на меня.

Я смотрю на свои руки. На обручальное кольцо — тяжёлое, платиновое. Оно уже не кажется чужим.

— Я учусь быть счастливой, папа, — улыбаюсь. — Это уже что-то.

Он кивает. Вытирает глаза. Сжимает мою руку.

— Юрий... — он замолкает, подбирая слова. — Он не плохой человек, Геля.

— Правда? — поднимаю бровь.

— Я знаю его давно, — отец говорит медленно, осторожно. — Он всегда был жёстким. Циничным. Но он никогда не бил ниже пояса. Никогда не обманывал партнёров. Никогда не бросал своих.

— Я не партнёр, — говорю. — Я его жена.

— Вот именно, — он смотрит на меня. — Ты его жена. Он выбрал тебя. Не из-за денег, не из-за связей. Потому что ты ему нужна. По-настоящему.

Я молчу. Смотрю в кружку.

— Он одинокий, Геля, — отец вздыхает. — У него никого нет. Ни родителей, ни братьев, ни детей. Только работа и пустота. Я думаю... может, ты сможешь его изменить.

Усмехаюсь.

— Пап, я не волшебница.

— Ты женщина, — он пожимает плечами. — Иногда этого достаточно.

Мы сидим молча. Я слышу, как на кухне тикают часы. Как за окном шумят машины. Как отец дышит — глубоко, прерывисто.

— Я простила тебя, папа, — говорю. — По-настоящему.

Он смотрит на меня. В его глазах — слёзы.

— Спасибо, дочка, — голос срывается. — Спасибо.

Допиваем кофе. Папа провожает меня до двери, обнимает, крепко, как в детстве.

— Ты только береги себя, — шепчет. — И его... может, он тоже заслуживает счастья.

Я киваю. Не обещаю. Но слова застревают в голове.

Выхожу из подъезда. Вечер. Фонари зажигаются, освещая мокрый асфальт. Сажусь в машину.

— Домой? — спрашивает водитель.

— Да, — отвечаю. — Домой.

Смотрю в окно. Мимо проплывают улицы, дома, люди. Я думаю об отце. О том, что он не поверил мне, что всё равно считает себя виноватым, и эта вина ещё долго будет с ним, а может, и всегда.

Я простила его. По-настоящему. Не хочу носить груз на душе. Пусть всё идёт своим чередом, год пройдёт быстро, а там что-нибудь придумаем.

Эта мысль ложится на плечи тяжестью и облегчением одновременно. Я не жду больше, что извинения залечат рану. Я просто... отпускаю.

Дома тихо. Лидия, наверное, ушла. Я поднимаюсь на второй этаж, захожу в спальню. Переодеваюсь. Сажусь на кровать, обхватив колени руками.