Я снова падаю обратно на маты. Я бы выругался на мужчину, склонившегося надо мной, но в моих легких, блядь, не осталось воздуха.

Появляется рука. — Ты в порядке?

Нет.

Я чертовски отвлекся. Когда Стефано поднимает меня, прежде чем отойти, чтобы размотать свои запястья, чье-то плечо врезается в мое, снова чуть не сбивая меня с ног. Повернувшись, я смотрю на Данте В'Ареццо, когда он направляется к скамейкам. — Хочешь что-нибудь сказать, В'Ареццо?

Он поворачивается. Приподнимает брови. — Я не знаю, Фаско. Есть ли?

Черт бы тебя побрал.

Эта женщина связала нас всех по рукам и ногам. Она вообще, блядь, знает, насколько сильно? Ее здесь даже нет, чтобы тренироваться, а мы все все еще думаем о ней.

Я бросаю взгляд в сторону двери. Она даже не появилась на тренировке, и я пытаюсь не зацикливаться на том, почему.

Стараясь не думать, не болят ли у нее ребра.

Или если она страдает от каких-либо последствий своего пребывания в моем гребаном доме.

По крайней мере, у Стефано хватает здравого смысла сохранять ясность мыслей. Я не могу не завидовать его способности держаться подальше от дерьмовой политики, которая, кажется, поглощает всех нас.

Он переводит взгляд между нами двумя с недоумением на лице, прежде чем проскользнуть мимо, направляясь к беговой дорожке.

Полагаю, могло быть и хуже.

По крайней мере, я не тащусь за ней, как В'Ареццо. Я мог видеть гребаное желание на его лице, собственнический взгляд, которым он одарил ее, когда я уходил прошлой ночью или, скорее, когда я задержался в ее чертовом дверном проеме, как будто она могла попросить меня остаться.

Как будто это, черт возьми, когда-нибудь случится. Даже если бы я этого захотел, чего я не желаю.

Это к лучшему, учитывая все, что я сделал.

После того, что я повесил il bacio della morte над ее головой.

После того, как похитил ее на три дня.

После того, как чертов Лео похоронил ее.

После того, как она спасла жизнь моей сестре.

И оберегает ее до сих пор, даже если это стоило бы ей жизни.

А взамен она просит меня... ни о чем.

Я не стану просить снова. Я уже попросила. Но выбор за тобой. И каким бы он ни был, я его приму.

С требованием, с долгом было бы легче справиться. Легче укусить в ответ. Но это… Я ни хрена не представляю, что с этим делать.

Я провел всю чертову ночь, размышляя над этими словами. Сожаление — это не та эмоция, которую я привык испытывать, но вот я здесь, тону в ней.

Никки была бы так стыдно.

Мы с Розой — две стороны одной медали, быстро впадаем в гнев и быстро реагируем. Но Николетта… Никки было бы чертовски стыдно за то, что я сделал от ее имени.

Почти так же стыдно, как мне за себя.

Но я все равно не могу сдержать рвущийся наружу поток слов. Не могу удержаться от попытки стереть самодовольное выражение с лица Данте, как будто он знает, что у него есть она, а у меня есть…

Горло сжимается, перекрывая доступ кислорода

У меня есть мертвая сестра.

Другая, живая, но спрятана, потому что они убьют и ее, если представится такая возможность.

Сломленный отец.

Убитая горем мать.

Предательство так называемого лучшего друга, на которого я даже смотреть не могу.

Гнев снова поднимается, так чертовски близко к поверхности. Так намного легче выплеснуться наружу.

Поэтому я ухмыляюсь Данте В'Ареццо. — Скажи мне. Ты нагибаешь ее или она тебя? Каково это — быть у нее на поводке, В'Ареццо? У тебя есть ошейник?

Лучиано подходит к нему, на его лице написано неодобрение. Лицо Данте мрачнеет. — Шагай на гребаный мат, придурок.

— С удовольствием.

Морелли что-то бормочет и хватает его за руку, но Данте отмахивается от него, проходя мимо меня.

Мы не теряем времени даром. И уж точно не ждём, пока Вито выступит в роли рефери, как это обычно бывает на спаррингах, хотя он всё равно был бы чертовски предвзят.

В'Ареццо даже не подозревает, как ему повезло.

Едва я ступаю на мат, как он бросается на меня, но я более чем готов. Мы встречаемся посередине, мое плечо утыкается ему в живот, когда мы тяжело приземляемся. Дыхание вырывается из моих легких, когда я приземляюсь на него сверху, но В'Ареццо уже отталкивает меня назад.

В этом бою нет правил. Удар откидывает мою голову назад, мой ответный удар попадает прямо ему по почкам. Единственные звуки, которые мы издаем, — это рычание, когда мы перекатываемся, наносим удары и пытаемся причинить друг другу как можно больше гребаной боли.

Вито орет на нас, чтобы мы прекратили это к чертовой матери, но мы оба игнорируем его.

Ему удается прижать меня, и моя щека пылает, когда его кулак врезается в нее.

Еще раз.

Еще раз.

И в какой-то момент я останавливаюсь. Перестаю бороться. Просто позволяю ему сделать это, позволяю ему избить меня до полусмерти, как будто это действительно может что-то сделать. Заставит меня почувствовать что-то другое, кроме гребаной боли и вины, съедающих меня изнутри.

Он снова поднимает руки и останавливается, оскалив на меня зубы. — Борись, ты, ебаный stronzo…

У меня во рту привкус железа, когда я улыбаюсь и приглашающе раскидываю руки по ковру. — Полная свобода действий, В'Ареццо. Делай все, блядь, что можешь.

Он колеблется, оглядываясь через плечо. Сбоку от нас возникает суматоха, и он поворачивается, чтобы снова посмотреть на меня сверху вниз, его губы кривятся.

— Ты, блядь, не заслуживаешь дышать с ней одним воздухом. — Его грудь вздымается от напряжения, рука все еще поднята, как будто он обдумывает следующий удар.

Я хрипло смеюсь. — Скажи мне что-нибудь, чего я еще не знаю. Просто ударь меня, черт возьми, сейчас.

Вместо этого ублюдок дает мне пощечину. Я рычу на него. — Какого хуя? Я сказал, ударь меня...

— Прекрати, блядь, ныть, Фаско. — Он хватает меня за горло. — Ты мог бы, по крайней мере, попытаться загладить свою вину, но вместо этого ты предпочитаешь быть чертовым мучеником. Прости меня за то, что я не даю тебе именно того, чего ты хочешь.

Он отталкивается от меня, оставляя распростертым на полу. — Мы закончили.

Я сажусь. Мое лицо горит, но я бросаю слова в его удаляющуюся спину. — В прошлый раз, моя семья высказалась первой.

Он делает паузу.

— С нашими принципами и нашими ебаными идеалами ради лучшего мира, — прохрипел я. — Я видел, к чему это ведет, В'Ареццо. Они уничтожили нас.

Я знаю, к чему это приведет ее.

— Они сломают ее, — тяжело произношу я низким голосом. — Если ты проиграешь, если она, блядь, проиграет, Cosa Nostra не дает второго шанса. По сравнению с ее наказанием наше покажется детской забавой.

Взгляд, которым он одаривает меня, заставляет меня остановиться. Это не гнев, написанный на его лице и застывший в глазах.

Это согласие. Смирение. Страх.

— Так помоги нам, — огрызается он в ответ. — Помоги нам дать ей наилучший гребаный шанс на выживание, Джио.

Я оборачиваюсь к нему. Остальные нас не слышат. Только Морелли находится достаточно близко, и он спорит с разъяренной Катариной, держа ее за руку, когда она пытается пробиться на мат.

Карие глаза встречаются с моими, полные огня и ярости.

И я отворачиваюсь.

— Лучшее, что ты можешь сделать, — тихо говорю я, — это держать ее как можно дальше от меня. Я чертово проклятие, В'Ареццо. Все вокруг меня в конечном итоге умирают, или того хуже.

Я поднимаюсь с коврика. Кэт вырывается из рук Морелли, но я проскакиваю мимо нее и направляюсь к дверям.

Я вообще не смотрю на Катарину.