В'Ареццо

Кэт настороже, ее тон стал резким, как всегда, когда ее что-то беспокоит. Когда ей легче оттолкнуть весь мир, чем встретиться лицом к лицу с собственными эмоциями.

Список того, что это могло бы быть, бесконечен. Я лениво наклоняюсь вперёд, совершенно не скрывая того, как откровенно оглядываю её с ног до головы. Мой взгляд задерживается на её тонкой, шёлковой рубашке, а потом скользит ниже по гладким обтягивающим кожаным брюкам.

— Только не сегодня.

Мои слова звучат почти как мурлыканье, мои руки сжимаются на подлокотниках кресла Кэт, когда она поворачивается ко мне лицом. Этот соблазнительный рот изгибается, и я упираюсь ногами в пол. — Если ты в настроении подраться, я более чем счастлив принять участие, tentazione.

Катарина скрещивает руки на груди, откидывает волосы. Ее тон язвителен, когда она отвечает.

— В этом нет необходимости. Я уверена, что Лучиано был бы более чем счастлив...

Ее слова обрываются на полу-крике, когда я вскакиваю с кресла. Моя рука обвивается вокруг ее бедер, когда я наклоняюсь и перекидываю ее через плечо, ее волосы рассыпаются по моей спине, когда я разворачиваюсь и направляюсь в ее спальню.

Она ругается на текучем, хрипловатом итальянском, а я шлепаю ее рукой по заднице, чтобы она не упала. — Testa di cazzo. Мудак. Отпусти меня, Данте!

Я неодобрительно цокаю, неторопливо скользя рукой по ее заднице, разглаживая кожу, прежде чем я снова шлепаю по ней. — Я когда-нибудь говорил тебе, как сильно люблю твой маленький грязный ротик, Катарина?

И как сильно я хочу придушить его своим членом?

Ее ногти царапают мою спину, когда она задирает мою рубашку, и я стону, когда она вонзает их в мою плоть. — Черт, сделай это снова. На этот раз жестче.

— Я не валяю дурака, — огрызается она, когда я прохожу через ее спальню в ванную. — Что, черт возьми, ты делаешь?

— Принимаю душ, — отвечаю я, распахивая стеклянную дверь и изучая циферблаты. — С тобой. А потом я собираюсь трахать тебя, пока ты не кончишь на моем члене. А потом мы поговорим, Катарина Корво.

В таком порядке. Возможно.

Я провел большую часть вечера, наблюдая за ней. Наблюдая, как ее взгляд скользит мимо меня. Избегает меня, даже когда она просила меня о союзе, чтобы свергнуть ее отца.

Моя поддержка не зависит от наших отношений и никогда не будет зависеть. Я бы никогда не поставил ее в такое положение.

Но, тем не менее, я зол.

Она не сможет избегать меня, когда я буду похоронен внутри нее.

Я хочу знать, что вызывает эти тени в ее глазах. Они были там слишком долго, чтобы я мог поверить, что причиной их является только ее нынешняя ситуация. Но я терпеливый человек. И я знаю по опыту, что у хорошо оттраханной Катарины гораздо больше шансов раскрыться, чем у разъяренной львицы, которая сейчас шипит на меня.

Моя рубашка натягивается на животе, когда она крутит ее в руках, дергая. — Мы проговорили весь чертов вечер, Данте. Нам больше не о чем разговаривать.

— Я не согласен. — Я наклоняюсь, чтобы опустить ее, хватаю за запястья и удерживаю их на месте на случай, если она воспримет мое предыдущее приглашение к драке буквально. — Я думаю, что ты избегала оставаться со мной наедине, principessa, и я устал от этого.

— Избегала тебя? — Ее карие глаза сверкают на меня. — Я не могу, черт возьми, избавиться от тебя!

Мне могло бы быть больно. Если бы она не отвела от меня взгляд.

Мои губы почти растягиваются в улыбке.

Она не может лгать мне в лицо.

Я жду мгновение, прежде чем заговорить, не желая срываться. Я здесь не для того, чтобы спорить. Хотя я бы предпочёл тысячу ссор с ней, чем хоть одну ночь с кем-то другим.

Каждый. Чертов. Раз.

— На этот раз ты меня не прогонишь, tentazione. Устраивай свои чертовы истерики, сколько хочешь. Они все закончаться одинаково. — Мой голос сочится обещанием, когда я сжимаю в руке темно-зеленый шелк ее рубашки.

У Кэт перехватывает дыхание, когда я дергаю ее вверх и через ее голову, удерживая ее запястья вместе. Она сердито смотрит на меня. — Отпусти мои руки, или я откушу твой член, когда он в следующий раз приблизится ко мне.

Я ненадолго отпускаю ее, чтобы стянуть рубашку с ее запястий, упиваясь просторами ее обнаженной золотистой кожи хищными глазами.

— Нет, ты бы этого не сделала. Ты бы слишком скучала по нему, principessa. И я знал, что на тебе нет гребаного нижнего белья под этой рубашкой.

Прошло слишком много времени с тех пор, как я ощущал ее в последний раз.

И она нужна мне. Наши взгляды встречаются, прежде чем я толчком руки заставляю ее повернуться. В кои-то веки она делает, как я прошу, прижимаясь обнаженной грудью к стене и закидывая руки за голову.

Может быть, ей это нужно так же сильно, как и мне.

Маленькая шалунья прижимается ко мне своей обтянутой кожей попкой, потираясь ею прямо о мой твердеющий член. — Может быть, я знала, что ты знаешь.

Не сомневаюсь. Иногда кажется, что каждое ее чертово движение рассчитано на эффект. Даже гребаный Фаско не мог оторвать от нее глаз сегодня вечером, и одна мысль о том, что этот засранец находится где-то рядом с Кэт, бесит меня настолько, что я наклоняюсь вперед и впиваюсь зубами в мягкое место, где ее шея переходит в плечи. Не сильно, но достаточно, чтобы оставить след.

Она пытается отстраниться, когда я запрокидываю голову, чтобы с первобытным удовлетворением взглянуть на покрасневшую кожу. — Господи Иисусе, В'Ареццо. Я, блядь, не бургер чтобы меня кусать.

Я высвобождаю одну руку, чтобы расстегнуть пуговицы на своей рубашке, и она вздыхает, когда я прижимаюсь к ней, моя обнаженная грудь прижимается к ее спине. Медленно я наклоняюсь и прижимаюсь губами к отметине, которую оставил зубами. Мой язык проводит по ней, и она дрожит.

— Не двигайся, — шепчу я.

— А что ты будешь делать, если я этого не сделаю?

Я провожу рукой по изгибу ее спины и перекидываю бронзовые кудри через плечо, обнажая позвоночник. — Попробуй и узнаешь.

Она бросает на меня горячий взгляд через плечо. Вздыхает, когда я поднимаю руки, чтобы обхватить ее груди, прохладные после прижатия к стене. Я массирую их пальцами, проводя по напрягшимся соскам, когда ее голова опускается, чтобы опереться о плитку. — Вот и все. Тебе нужно расслабиться ради меня, principessa. Ты ощущаешься как гребаный рай в моих руках. Позволь мне дать тебе то, что тебе нужно.

Дыхание Кэт становится глубже под моими прикосновениями, чуть более хриплым. Я перекручиваю её соски, дразня их, и её низкий стон вызывает у меня самодовольную ухмылку.

В следующий раз я принесу зажимы.

Или наручники. Мне, черт возьми, нравится мысль о том, чтобы связать её.

Мои губы покрывают нежными поцелуями ее плечи и спускаются по нежным изгибам позвоночника, в то время как мои руки опускаются к верху ее кожаных брюк, расстегивая пуговицу. — Держи руки там, где они есть.

Я медленно разворачиваю ее.

Катарина Корво не так с кем спешат. Ее нужно смаковать, как гребаное выдержанное вино, которое, как ты знаешь, у тебя никогда не будет шанса попробовать снова. На мой взгляд, наши последние встречи заканчивались слишком быстро.

Я поднимаю взгляд, засовывая пальцы под кожу её брюк и ловлю её взгляд через плечо. В её глазах… в них что-то новое. Чего я раньше не видел.

— Ты словно ужин готовишь, Данте. Давай уже.

Ее хриплый голос, проникает в мои чувства, и я только ухмыляюсь ей. — Я готовлю ужин из тебя.

Я стягиваю кожаную ткань, открывая ее своему взору, и не могу сдержать стон, звучащий глубоко в моей груди. Крошечный лоскуток темно-фиолетового кружева, который она выбрала, нисколько не скрывает ее от меня, только облегает каждый изгиб и делает ее желание еще более очевидным.

У Кэт перехватывает дыхание, когда я провожу пальцем по материалу. — Я знал, что ты будешь мокрой для меня, Катарина.

— Так чертовски уверен в себе.

Но ее отрывистые слова мимолетны, унесены волной жара, от которой блестят ее глаза.

Оно только растет, когда я просовываю палец внутрь, проверяя ограниченность кружева, прикрывающего ее вход, прежде чем взять в руку ее нижнее белье и потянуть вверх, натягивая его вокруг нее.

Кэт ругается, низко и яростно, когда ее заставляют подняться на цыпочки, ее кожаные штаны все еще обернуты вокруг колен. И я впитываю это, каждый звук и вздох, нуждаясь владеть каждой гребаной частичкой ее: ее гневом, ее страстью, ее гребаным удовольствием. Ее ноги начинают дрожать, когда я неохотно позволяю ей опуститься.

Мой голос понижается. — Я куплю тебе еще.

— Что...

Это единственное извинение, которое я могу принести, когда хватаю кружево и срываю его с ее тела, разрывая хрупкую паутинку и оставляя красные следы в моем нетерпении добраться до нее. Схватив ее за бедра, я побуждаю ее сделать шаг назад ко мне, толкая между ее плеч, пока она не согнется почти вдвое, упираясь руками в стену, и мне откроется идеальный, блядь, обзор.

— Merda. — Мой собственный голос кажется опасно близким к дрожи. — У тебя киска, которой стоит поклоняться, Кэт.

— Что ж, продолжай в том же духе.

От этих самодовольных, задыхающихся слов я шлепаю рукой по ее киске, наслаждаясь тем, как выгибается ее позвоночник и дрожат ноги. — О, тебе это нравится.

Поэтому я делаю это снова. И снова, пока она не начинает стонать, ее киска пропитала всю мою руку и позволила легко войти, когда я просовываю в нее два пальца, сгибая их, пока не касаюсь того мягкого, изысканного местечка внутри нее, которое заставляет ее вскрикивать. Потирая его снова и снова.

— Возможно, мне следует заставить тебя умолять, — размышляю я вслух, и она с отчаянием откидывает руку назад, пытаясь ударить в воздух, но промахивается мимо меня.

— Может, ты просто сам не справляешься, — бросает она, и эта смесь жара и насмешки взрывается во мне, поднимаясь вверх по горлу, пока я не начинаю задыхаться от желания.

Слова слетают с моих губ. — Ti amo.

Ее короткое, прерывистое дыхание сбивается, а затем и вовсе прекращается. — Данте...

— Но ведь ты и так это знала. Не так ли?

Видит Бог, я уже пытался сказать ей об этом раньше.

Кэт пытается отстраниться от меня, и я обхватываю ее правой рукой за талию, чтобы остановить движение, не дать ей увеличить расстояние между нами.

Она влажная, горячая и затаившая дыхание под моей хваткой, мои пальцы все еще погружены в ее киску, и мы оба неподвижны.

— Я люблю тебя. — На этот раз я шепчу это тихо, честно, в мягкий изгиб ее уха, когда она дрожит рядом со мной. — И я хочу тебя всю, Кэт. Каждую гребаную часть, tentazione. Даже если мне придется разделить тебя, чтобы получить это.

Каждую ее частичку. Светлую. Темную. Все ее оттенки серого. Нет такой ее части, которую я бы не видел.

Тихий всхлип, который она издает, угрожает ударить меня ножом в грудь.

— Я солгал раньше. — Она напрягается от моих слов, но я продолжаю. — Когда я сказал, что того, что у тебя есть, недостаточно. Я бы пошел на гребаную войну ради тебя, Катарина Корво. Если ты никогда больше не поверишь ни единому моему слову, поверь хотя бы в это.

И потребуется война, чтобы вытащить нас из этой схватки. С ее отцом и ее гребаным кузеном.

Я сомневаюсь, что все мы переживем это к тому времени, когда все закончится. И благодарность подступает к моему горлу к мужчинам, которые могли бы заботиться о ней хотя бы наполовину так же сильно, как я.

Может быть, не меньше, хотя я скорее проглочу огонь, чем признаюсь им в этом.

Может быть, между нами, мы сможем уберечь ее. Даже если ценой будет один из нас или все.

Хуй знает, что один из нас не смог бы справиться со всем, что она на нас обрушивает. Нам нужна гребаная армия, чтобы обеспечить ее безопасность.

И это именно то, что я собираюсь ей дать.

Катарина вздрагивает, одна рука опускается на мою руку, ее ногти впиваются, когда я вытаскиваю пальцы из ее мокрой киски.

Она молча прижимается ко мне, когда раздается звук моей пряжки и шипение от расстегивания молнии. Я не утруждаю себя снятием брюк, когда оказываюсь на одной линии с ее входом, влажным и блестящим.

Я провожу рукой по её нижней части живота, поглаживая кожу, пока она откидывается назад. Под пальцами ощущаются неровности — участок срубцованной кожи, и от этого на моем лице появляется хмурый вопрос. Я не помню, чтобы видел там шрамы.

Прижимаясь губами к ее плечу еще раз, я вонзаюсь в нее, ее тело с легкостью приветствует меня, пока я борюсь с желанием заорать от явного облегчения.

Она заставляет меня чувствовать именно это, как будто каждый доступ к ней, к ее разуму, к ее остроумию, к ее маленькому крепкому телу, извивающемуся вокруг моего, самая большая победа, которую я когда-либо познаю.

Ее крик, когда я толкаюсь внутрь, а затем выхожу, прежде чем снова погрузиться — это музыка.

— Никто никогда не увидит тебя такой, — говорю я низким, грубым тоном. Мой темп ускоряется, пока я не врезаюсь в нее, наши тела сливаются воедино, а короткие, резкие, хриплые стоны срываются с ее губ в молитве и проклятии, пока я трахаю ее. — Никто, кроме нас.

Эти слова слетают с моих губ, и она сжимается вокруг меня. Ей это нравится, нравится мысль об этом, и слова приходят сами собой, когда мы двигаемся вместе.

— Интересно, как бы ты выглядела, если бы двое растягивали тебя.

Мои бедра приподнимаются, переходя от контролируемого ритма к неконтролируемой потребности, когда ее волосы проскальзывают между нами, и я собираю их в кулак, откидывая назад, чтобы увидеть ее раскрасневшееся лицо, затуманенное желание в ее глазах.

Это всего лишь слова, ничего близкого к реальности, но ее рот округляется в стоне, ее глаза фокусируются на моих, пока я продолжаю. — Мы с Морелли растягиваем эту маленькую тугую киску, обрабатывая тебя между нами.

Мне приходится остановиться, ее киска сжимается вокруг моего члена, почти вытягивая мое собственное освобождение, прежде чем я отпускаю ее живот и вместо этого обхватываю ее горло. — Не кончай пока, черт возьми. Я с тобой еще не закончил.

Она шипит сквозь зубы. — Тогда прекрати.

— Прекратить что? — Я покусываю ее горло, посасываю нежную кожу. — Прекратить говорить о том, как мы оба трахаем тебя? Как мы оба входим в эту тугую, идеальную киску?

А затем я провожу рукой вниз, между великолепных ягодиц ее задницы, и она выгибается, когда я слегка надавливаю на нее. — Доменико кажется мне любителем задниц. Я думаю, ему понравилось бы брать тебя здесь. Мы все трое, наполняем тебя одновременно.

Черт. Не тот образ, который, как я думал, мне понравится, но идея о том, что все мы работаем над тем, чтобы получить как можно больше удовольствия от Кэт одновременно.… впервые я испытываю гребаное искушение.

И Кэт сжимается по всей моей длине, ее волосы касаются моей груди, когда она издает хриплый крик. — Данте...

— Вот именно, — шиплю я. — Скажи это, Катарина. Я хочу услышать свое имя на твоих пухлых губах.

Когда она говорит это снова, это почти сводит меня с ума. Я снова обхватываю ее рукой за горло, прижимая к себе и сжимая. Другой рукой я хватаюсь за стену, удерживая нас, в то время как руки Кэт угрожают подогнуться. — Хорошая девочка. Расслабься на моем члене, principessa. Покажи мне, как великолепно ты выглядишь, когда кончаешь.

Она пульсирует вокруг меня, когда я с ревом высвобождаю свое освобождение в нее, чувствуя, как я вливаюсь в ее жар горячими, яростными импульсами, которые, кажется, никогда, блядь, не заканчиваются. Ее ноги не могут удержать ее, и я опускаю руки на ее бедра, заставляя себя оставаться в вертикальном положении, пока нежно трахаю ее сквозь последние, дрожащие волны, пока она снова не прижимается ко мне, измученная и дрожащая.

Когда я наклоняю голову, слизывая струйку соленого пота с ее ключицы, она вдыхает. — Я… Возможно, мне понадобится минутка.

Ее голос такой хриплый и измученный, что заставляет меня задуматься, как быстро я смогу прийти в себя.

Потому что я с ней еще не закончил. Даже близко.

Я выхожу из нее, наблюдая, как мое семя стекает по ее бедрам, и протягиваю руку, чтобы поймать его. Она дергается, когда мои пальцы снова проникают в ее набухшую киску. — Что ты делаешь?

— Наполняю тебя собой. — Чистое мужское удовлетворение наполняет меня при виде этого, каким бы символичным оно ни было.

По крайней мере, сейчас. Я наклоняю голову, задаваясь вопросом, как нечто подобное могло бы сработать в ближайшие годы, учитывая нашу новую динамику. Если кто-нибудь из нас проживет так долго.

Но Кэт отворачивается от меня, ее лицо разрывается между удовлетворением от собственного освобождения и… чем-то еще. Почти испуганным. — Не... не делай этого.

Когда ее голос дрогнул, я почувствовал, как мои брови нахмурились.

Определенно страх.

Но я ничего не говорю, не требую объяснений, даже когда она пытается высвободиться из-под меня.

Я могу достаточно хорошо догадаться, почему единственная наследница Cosa Nostra женского пола отказалась от упоминания о детях, и слишком уважаю ее, чтобы даже пошутить, когда это явно беспокоит ее.

Вместо этого я беру ее на руки, направляюсь в душ и позволяю ей скользить по моему телу в просторном пространстве. Ее тело медленно расслабляется рядом с моим, когда я включаю воду, позволяя ей окутать нас горячими брызгами, пока она вздыхает и выгибается навстречу.

Я тянусь за флакончиком с ароматом. — Я собираюсь вымыть тебя, а потом мы ляжем спать.

— Спать.

Неуверенность ее заявления вызывает легкую улыбку на моих губах, и легкий румянец появляется на ее щеках, когда она смотрит на меня. — Не думаю, что когда-нибудь смогу спать с тобой в одной постели, principessa.

Хотя мы вполне можем проверить эту теорию уже сегодня ночью. Потому что я ни за что не уйду от неё.

Не сейчас, когда завтрашний день сулит целую кучу грёбаных проблем, о которых мы оба изо всех сил стараемся не говорить.

Я прижимаю поцелуй к её темнеющим от влаги волосам. — Позволь мне это… хотя бы сегодня. Пожалуйста.

Мгновение я сомневаюсь не повторится ли всё снова. Не отвернётся ли она от меня, как делала уже не раз. Не скажет ли уйти. Не оттолкнёт ли… по тем причинам, которыми сама себя убеждает.

Мои плечи напрягаются, когда она поворачивается ко мне. Карие глаза вглядываются в моё лицо.

Я жду.

А потом она тянется за мочалкой. Берет бутылочку у меня из рук, выдавливает немного пахнущей ванилью жидкости на воздушную ткань, прежде чем подойти ближе ко мне.

Ее губы растягиваются в легкой улыбке. — Ты немного испачкался, В'Ареццо.

Снова В'Ареццо.

Но на этот раз в ее голосе слышится что-то мягкое, и я задерживаю дыхание, пока она моет меня. Медленно, мучительно, пока я не теряю терпение, вырываю мочалку у нее из рук и не меняюсь с ней местами. А потом я мою ее, заставляя смеяться щекочущими поглаживаниями и нежными прикосновениями, пока она не обвивает меня ногами, поддаваясь моим уговорам, мои руки сжимают ее задницу, когда я прижимаю ее к стеклу и снова погружаюсь в нее. Наши лбы прижимаются друг к другу, дыхание смешивается в насыщенном паром воздухе, когда мир вокруг нас исчезает.

На этот раз никаких споров. Только ощущение ее рук вокруг меня, ее губ на моих.

И я понимаю, что независимо от того, что произойдет и сколько времени я проведу с ней… этого никогда не будет достаточно.

Только когда она лежит рядом со мной в своей постели, несколько часов спустя, ее дыхание прерывистое, и мы оба смотрим в потолок, я даю волю жгущему меня вопросу.

— Ты можешь сказать мне, что случилось?

Я чувствую, как она поворачивает голову в мою сторону, но не отрываю взгляда от белых завитков штукатурки над моей головой, которые в темноте кажутся грязно-серыми.

— Сказать тебе что? — Несмотря на ее слова, в ее голосе нет замешательства. Только усталость, которая простирается далеко за пределы того, что мы сделали сегодня вечером.

Я перевожу дыхание. — Что бы ты ни скрывала от меня, Кэт. Что бы это ни было. Ты можешь сказать мне.

Пока я жду, ее дыхание сбивается, прерывистое и резкое.

Может быть, она мне соврет. Это было бы ответом само по себе.

Но она этого не делает, ее голос ясен, когда она наконец отвечает после нескольких минут молчания.

— Пока нет, Данте.

Я сжимаю губы. Я хочу надавить. Хочу перевернуться и притянуть ее к себе, встряхнуть за ее гребаные плечи и потребовать, чтобы она рассказала мне.

Умолять ее разделить любое бремя, которое лежит на ее плечах, чтобы я мог помочь ей нести его.

Но я знаю, что она этого не сделает. Она только снова отвернется от меня.

Итак, я стараюсь говорить просто. Ее слова… по крайней мере, это признание. Что-то есть, как я и думал неделями. — Но ты сделаешь это?

И я чувствую ее колебания. — Да. Только… не сейчас.

Я выпускаю дыхание, которое сдерживаю, на волю. — Хорошо.

Я подбираюсь все ближе. Мне кажется достаточной победой то, что, несмотря на мои внутренние протесты и на мой обычно дерьмовый режим сна, который все еще на «пятьдесят оттенков хреновее» благодаря Джованни Фаско и его дерьмовой тактике допроса, мне удается заснуть, крепко обняв ее.

Остаток ночи я не шевелюсь.