Следующие три дня превратились в череду бесконечных совещаний, звонков и холодной, как лед, ярости Максима. Мы находились в его пентхаусе, который теперь больше напоминал оперативный штаб, чем жилье. Пока я пыталась прийти в себя, сидя с ноутбуком и пытаясь перенаправить клиентов в другой салон, Максим разворачивал масштабную военную операцию против Кристины.

Он не стал прибегать к насилию или угрозам. Он сделал то, что умел лучше всего — перекрыл ей кислород.

— Смотри, — он развернул ко мне экран своего монитора, на котором пульсировали графики и цифры. — Кристина живет на контрактах с брендами, которые боятся скандалов больше всего на свете. А еще она «забыла» задекларировать часть доходов от недавних рекламных интеграций в офшорах, через которые она проводила деньги.

— И что ты сделал? — спросила я, чувствуя, как внутри разливается холодное удовлетворение.

— Я просто отправил пакет документов в налоговую службу и «анонимно» намекнул представителям ее главных спонсоров, что репутационные риски от сотрудничества с ней сейчас равны самоубийству, — он сделал глоток остывшего кофе. — Прямо сейчас ее рекламные контракты аннулируются один за другим. Ее «империя» держится на песке, Ева. Стоит лишь дунуть, и всё рухнет.

Я подошла к окну. Вид на ночной город был захватывающим, но мысли были лишь об одном: о том, как легко можно разрушить жизнь человека, если у тебя есть нужные рычаги.

— А что с тем, кто разбил витрину? — спросила я.

— Нашли, — голос Максима стал глухим. — Это был парень из охраны одного из ее знакомых. Его взяли. Он уже дал показания, что заказ поступил лично от Кристины. Сейчас мой адвокат оформляет иск, от которого она не отмоется в ближайшие пять лет. И это будет не просто штраф.

Я обернулась. Максим выглядел уставшим, его рубашка была расстегнута, а под глазами залегли тени. Я поняла, что он делал это не ради бизнеса. Он делал это ради меня.

— Ты перевернул всю свою жизнь ради моей парикмахерской, — тихо сказала я, подходя к нему.

Он поднял взгляд, и в нем не было ни капли той железной уверенности, с которой он говорил о бизнесе. Лишь тихая, почти болезненная привязанность.

— Я перевернул жизнь ради того, чтобы никто и никогда не посмел снова сделать тебе больно. Парикмахерская — это просто место. Ты — это то, что я не готов делить с этим миром.

Я села ему на колени, обнимая за шею. В этот момент пропали и страх, и злость на Кристину. Осталось только странное, пронзительное чувство того, что мы перешли ту черту, за которой возврата к «простому» общению уже не будет.

— Завтра она всё потеряет, — прошептала я. — Что она будет делать?

— Она позвонит, — сказал Максим, поглаживая меня по волосам. — Она попытается выторговать хоть что-то. Она приедет сюда, к нам. И я хочу, чтобы ты решила, как мы закончим эту историю.

— Я не хочу с ней разговаривать, — сказала я твердо. — Я хочу, чтобы она просто исчезла из моей жизни. Как будто ее никогда и не было.

— Хорошо, — он кивнул. — Тогда так и будет.

На следующее утро тишина в пентхаусе была почти осязаемой. Максим не отходил от меня ни на шаг, его телефон беззвучно вибрировал каждые несколько минут — отчеты о падении акций Кристины, блокировках ее счетов, расторжении договоров. Мы напоминали двух заговорщиков, наблюдающих за крушением вражеской цивилизации в прямом эфире.

Около полудня домофон издал мелодичный, но настойчивый сигнал. Максим посмотрел на экран монитора: на пороге стояла Кристина.

Она выглядела жалко. Никаких камер, никакой свиты, никаких безупречных фильтров. Ее лицо, обычно свежее и сияющее, сейчас было землисто-серым, а наскоро нанесенный макияж не скрывал красных пятен вокруг глаз. Она не была похожа на инста-диву — она была похожа на человека, у которого внезапно отобрали весь его выдуманный мир.

— Она пришла, — сухо сказал Максим, поворачиваясь ко мне. — Ты сказала, что не хочешь с ней говорить. Я могу просто выставить ее вон, и она больше никогда не подойдет к твоему дому.

Я посмотрела на экран. Это был тот самый момент, который мы так долго ждали, но вместо триумфа я почувствовала странное облегчение. Ее разрушение не принесло мне радости, только осознание того, насколько хрупким был ее мир, построенный на лайках и лжи.

— Нет, Макс. Открой дверь. Но только на минуту.

Максим нажал кнопку, и через мгновение в холле послышались торопливые, неуверенные шаги. Кристина вошла в гостиную, спотыкаясь на ровном месте. Она хотела что-то выкрикнуть, броситься в атаку, но, увидев холодный, непроницаемый взгляд Максима, осеклась.

— Ты… ты понимаешь, что ты сделал? — ее голос сорвался на визг. — Ты лишил меня всего! Мои контракты, мои доходы, мои люди отвернулись от меня в один день! Ты уничтожил меня из-за этой… этой парикмахерши!

Она указала дрожащим пальцем в мою сторону. Я встала, медленно подошла к ней. Я была выше нее, сильнее — не физически, а морально — и она это видела.

— Я не уничтожил тебя, Кристина, — голос Максима прозвучал тихо, почти вкрадчиво. — Ты сделала это сама, когда решила, что можешь безнаказанно разрушать чужие жизни. Ты хотела шоу? Ты его получила. Добро пожаловать в реальный мир, где за каждое действие приходится платить по счетам.

Кристина перевела взгляд на меня. В ее глазах смешались ненависть и первобытный ужас.

— Ты думаешь, ты победила? — прошептала она, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ты просто временная игрушка. Он наиграется и выкинет тебя, как выкинул все мои контракты.

Я подошла к ней совсем близко, глядя прямо в ее опустошенные глаза.

— Знаешь, что самое смешное? Даже если это так, я останусь собой. Я буду стричь волосы, я буду жить своей жизнью, и мне не нужно будет каждое утро просыпаться и проверять, сколько людей поставили мне «сердечко», чтобы почувствовать себя живой. Ты не можешь уничтожить меня, потому что у тебя нет того, что делает человека по-настоящему сильным. У тебя нет ничего, кроме твоего имиджа. А имидж — это пыль.

Кристина открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Она посмотрела на Максима, который даже не смотрел на нее, — его внимание было приковано только ко мне. И именно в этот момент она окончательно осознала: она проиграла не просто деньги или популярность. Она проиграла право быть значимой для человека, который был для нее вершиной пищевой цепочки.

— Уходи, — тихо сказал Максим. — И если я еще раз услышу твое имя рядом с именем Евы… поверь, ты пожалеешь, что вообще родилась.

Она развернулась и пошла к выходу — медленно, как сломанная кукла, лишенная ниточек. Дверь закрылась, и мы остались одни.

Я подошла к окну, глядя, как крошечная фигурка Кристины выходит на улицу, теряясь в потоке прохожих, которым было совершенно наплевать, была она «королевой Instagram» или нет.

— Всё? — тихо спросила я.

— Всё, — ответил Максим, подходя сзади и обнимая меня за талию. — Теперь это наша жизнь, Ева. Без шоу, без врагов. Только мы.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается покой. Буря утихла. Но я знала: впереди нас ждет нечто гораздо более сложное, чем борьба с конкурентами. Нас ждет попытка построить что-то настоящее после того, как мы сожгли всё вокруг.