Солнечный луч нагло пробивался сквозь щель в шторах, прямо в глаз. Я поморщилась, пытаясь натянуть одеяло на голову, но в нос ударило нечто до боли знакомое и раздражающе приятное. Запах крепкого, свежемолотого кофе, смешанный с… нотками чего-то сгоревшего?

Я открыла глаза. Тишина квартиры была нарушена едва слышным позвякиванием посуды и приглушенным мужским ворчанием.

— Черт, ну почему эта плита ведет себя как капризный инвестор? — пробормотал знакомый голос.

Я замерла, сжимая край простыни. Воспоминания прошлой ночи нахлынули волной: коридор, смятые рубашки, его руки, его губы… и то, что мы всё-таки добрались до спальни, хотя это было практически чудом.

Я накинула его рубашку, которая валялась на полу, и, чувствуя себя героиней какого-то очень качественного, но чертовски неловкого ромкома, прокралась на кухню.

Максим стоял у плиты, облаченный лишь в свои брюки от костюма. Его спина, широкая и напряженная, была расчерчена утренним светом. Он виртуозно пытался разбить яйцо одной рукой, но, судя по звуку, скорлупа разлетелась на тысячи мелких кусочков прямо в сковородку.

— Если ты собираешься подать мне яичницу с сюрпризом в виде кальция, то я, пожалуй, откажусь, — хмыкнула я, прислонившись к дверному косяку.

Он вздрогнул, обернулся и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё перевернулось. Никакой маски, никакого бизнес-глянца. Просто мужчина, который пытается приготовить завтрак и выглядит при этом донельзя очаровательным в своей беспомощности.

— Доброе утро, «бунтарка», — сказал он, вытирая руки о полотенце. — Я решил, что после вчерашнего ты заслуживаешь чего-то более существенного, чем просто черный кофе. Но, кажется, твоя кухня объявила мне бойкот.

Я подошла ближе, заглянула в сковородку и рассмеялась.

— Макс, это больше похоже на яичную кашу.

— Зато со вкусом искренней заботы, — он притянул меня к себе, не заботясь о том, что я сейчас нахожусь в эпицентре кулинарной катастрофы. — И, признаюсь, я сегодня утром уже успел выучить все закоулки твоей квартиры. Ты знала, что у тебя в шкафу прячется целый склад всякой всячины, которую ты, видимо, хранишь на случай зомби-апокалипсиса?

— Это называется «на всякий случай», — я уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый аромат. — И ты не ответил: ты всё еще считаешь меня своим ассистентом?

Он отстранился, взял меня за подбородок и серьезно посмотрел в глаза. В этот момент в его взгляде не было и тени шутки.

— Ты — всё, что угодно, только не ассистент, Ева. Ты — единственный человек, ради которого я готов даже сжечь свою яичницу. И, честно говоря, я бы очень хотел, чтобы это утро было первым из многих. Даже если для этого мне придется научиться готовить что-то сложнее, чем бизнес-планы.

Я почувствовала, как к горлу подкатил ком. Никакого пафоса, никакой игры. Просто мужчина, который готов рискнуть своим идеальным миром ради того, чтобы остаться здесь — на моей маленькой, захламленной кухне.

— Ладно, — сказала я, забирая у него лопатку. — Подвинься. Кулинария явно не твоя стихия, а вот падать в лужи ты научился неплохо. Оставь завтрак профессионалу.

Он засмеялся, обнял меня со спины и тихо прошептал:

— А что мне делать, пока ты готовишь?

— Просто стой рядом, — ответила я. — И не смей покупать мне новую кухню. Эта — единственное место в мире, где я чувствую себя по-настоящему дома.

Я мастерски дожарила яичницу, стараясь не обращать внимания на то, что Максим продолжает стоять в паре сантиметров от меня, то и дело зарываясь носом в мои волосы. На кухне, которая ещё вчера казалась мне просто местом для перекуса между работой и сном, сейчас было настолько уютно, что это даже пугало.

— Слушай, — сказал он, когда мы наконец уселись за мой крошечный стол, заваленный журналами по прическам. — Ты же понимаешь, что в 10:00 у меня встреча с советом директоров?

— Конечно, — я откусила кусочек хлеба. — Иди, покоряй мир, инвестируй в технологии, спасай экономику. А я пойду стричь людей. Каждый должен заниматься тем, что умеет лучше всего.

Он помолчал, задумчиво разглядывая свою чашку.

— А что, если я скажу, что совет директоров может подождать? Или, скажем, я могу провести его по видеосвязи прямо из твоего салона, пока ты будешь делать кому-нибудь стрижку?

Я поперхнулась чаем.

— Ты с ума сошел? Захаров, ты CEO крупной корпорации, а не блогер-путешественник! И вообще, ты видел, сколько там народу? Тебя же там затопчут в очереди на укладку.

— Пусть попробуют, — он усмехнулся той самой своей «хищной» улыбкой, от которой у меня раньше дергался глаз, а теперь — бабочки в животе. — Я официально заявляю: я — твой самый сложный и требовательный клиент. И я требую индивидуального подхода.

Я рассмеялась.

— Ладно, «сложный клиент». Но предупреждаю: если начнешь командовать моим персоналом или пытаться «оптимизировать» процесс окрашивания — вылетишь из кресла быстрее, чем успеешь сказать «IPO».

Он встал, подошел ко мне и, прежде чем выйти в коридор, чтобы одеться, задержался на секунду.

— Знаешь, — тихо сказал он, — я всю жизнь строил стены, чтобы никто не видел, что у меня внутри. А сегодня утром я проснулся и понял, что мне совершенно не хочется возвращаться за них.

В его глазах промелькнуло что-то настолько обнаженное и искреннее, что я поняла: вчерашнее падение в лужу было лишь началом гораздо более серьезного «падения».

Когда дверь за ним закрылась, в квартире стало непривычно тихо. Я подошла к окну и увидела, как он выходит из подъезда. Он на секунду замер, посмотрел вверх — прямо на мое окно — и, заметив меня, едва заметно кивнул. Не было никакого «делового» жеста. Просто обычный человек, который идет навстречу своему дню, но теперь — с совсем другими мыслями.

Я вернулась на кухню, посмотрела на оставленную им чашку и поняла, что в моей жизни появилась новая переменная. И, кажется, я совсем не хочу её «оптимизировать».